— Так, что это вы тут делаете?
Он обернулся к существу, оно странно, едва заметно дернулось и затихло.
— Что с этим парнем? — спросил Дрон.
— Он убил жену и ее любовника.
— И вот теперь он "Паук" Одилона Редона.
Владимир Сергеевич хихикнул, а потом сказал строго:
— Вам нельзя появляться на пятом этаже.
— Мы и не хотели, — сказал Артур. Он задумчив смотрел на паукообразную химеру.
— Там мужчина искажает пространство, — сказал я. — У него тоже химера?
— О, нет, — сказал Владимир Сергеевич тем же рассеянным тоном, которым славилась его дочь. — Это Павел Семенович, в нем нет никакой химеры. Просто у него такая болезнь — во сне он искажает пространство.
— А, — сказал я. — Тогда можете нас проводить?
— Только пообещайте больше не сбегать.
Владимир Сергеевич посмотрел, как паука заталкивают в палату, и я тоже на это глянул — и увидел множество чернильно-черных глаз на человеческом лице.
— Такие сильные физические искажения редки, — сказал Владимир Сергеевич. — Обычно все-таки это умственный недуг.
Мы спустились вниз по другой лестнице, к посту медсестры. Она подобралась, сонно всхрапнула и спросила Владимира Сергеевича, что мы тут делаем.
— Гуляем, Анечка. Павел Семенович опять искажает пространство.
С досады Анечка цокнула языком. Затем достала из сумки на поясе какую-то склянку и швырнула ее в коридор, на пару секунд осветившийся ярким светом.
Мы подошли ближе, Павел Семенович заморгал.
— Ой, — сказал он. — Извините.
С унылым видом он побрел по потолку и принялся спускаться по стене.
— Опять вы искажаете пространство, — сказал Владимир Сергеевич и погрозил ему пальцем.
— Я не хотел. Небось еще и ребятам спать мешал.
— Отправили их на другой этаже.
— Ну я очень сильно извиняюсь.
Степень абсурда этой ситуации была, по-видимому, до конца ясна только мне — остальные легко приняли эту ситуацию как есть.
Павел Семенович восстановил естественное положение тела в пространстве и мрачно побрел по лестнице в свое отделение.
— Это для него опасно? — спросил я.
— Уж очень неудобно для его домочадцев, — сказал Владимир Сергеевич. — Он любил искажать пространство и потерял контроль над своей тайнописью. Аккуратнее с энергией, даже если вы занимаетесь чем-то вполне светлым, не слишком на это налегайте.
— Будет сделано, — сказал Дрон, а Артур молча пошел в палату.
— Его можно вылечить? — спросил я.
— Безусловно, самоконтролем и дзен-буддистскими практиками, а также помогают нейролептики. Они ослабляют его энергетический тонус.
Ну надо же. Я думаю, это ужасно забавно, но нейролептики действительно ослабляют перфекти. Галоперидол закрывает третий глаз. Многие по-настоящему темные маги, очень могущественные и очень искаженные, используют их, чтобы замедлить распад. В контексте звучит двусмысленно, правда?
Итак, мы вернулись в палату. Артур посмотрел на часы и сразу юркнул под одеяло.
Я подумал, что как раз ему не помешало бы приглушить голоса из розетки антипсихотиками. Что касается меня, без сомнения, и я бы подсобрался слегка. Может, стал бы адекватнее. У меня ведь не было с детства цели стать кем-то ужасным, все просто шло так, как шло.
Дрон сказал:
— Ну, стремный мужик, да?
— Какой из?
— Да все. Пойду я дрыхнуть. Но мы молодцы, конечно.
— По поводу?
— Да вообще — сходили вон на пятый этаж.
За что я всегда ценил Дрона, так это за бесценное умение себя хвалить. Дрон грохнулся в постель, не почистив зубы. А я, глядя на лиловый летний рассвет за окном, рванул в ванную — меня одолевало страшное желание найти в стакане лишнюю зубную щетку.
И это произошло: щетка была маленькая, зеленая, с головой динозавра на ручке, так что я вспомнил любителя больниц и динозавров, Даню. Щетка удобно легла в руку, и я выдавил на нее немного пасты.
Я хотел услышать мамин голос, я должен был его услышать.
Итак, я принялся чистить зубы и, в самом деле, мне почти сразу послышался голос. Мягкий женский голос, говорящий на ином языке — до чего обидно.
Иной язык был с призвуками, несвойственными русскому, да и вообще языкам, которые я слышал. Мне он сначала даже показался нечеловеческим, каким-нибудь волшебным языком — странным, немного горловым.
Но такой язык существовал, просто я не смог распознать его на слух. Совершенно неудивительно, что придуманный безумным Лавкрафтом безумный автор еще более безумной книги говорил именно на нем.
А мамин голос, что ж, он был нежным, пусть меня и тревожили эти горловые призвуки, с которыми я не был знаком. Нежным и совсем юным.