Вдруг она погладила Рому по голове, взъерошила его светлые, кудрявые волосы. Я испытал некоторого рода зависть, хотя полагал себя большим мальчиком для таких болезненных уколов. Материнский инстинкт одна из самых сильных вещей на земле. Его привыкли принимать как должное, но благодаря этому чуду человечество существует. Материнский инстинкт — компромисс между размером мозга младенца и прямохождением. Человеческие дети вынуждены рождаться практически недоношенными по меркам других видов (кроме весьма ограниченных в своем функционале сумчатых) и полагаться на мать больше других. Оставленные детеныши (вроде меня) были обречены на смерть большую часть истории рода хомо. Отсутствие базового человеческого опыта — пустота на месте, где должна быть моя мама, меня расстраивала. Прошлое редко волнует меня по-настоящему, и вдруг взволновало. Я вспоминал ее голос, который слышал, пока чистил зубы волшебной зубной щеткой, и я думал: обладай я этим опытом, как сложилась бы моя жизнь?
Впрочем, тема для размышлений бесполезней, чем метафизика, а о метафизике я думал даже чаще, так что почему бы и нет?
Итак, за вскрытым пространством, неожиданно, возвышалась все та же Останкинская телебашня. Внутренние миры обыкновенно отличались от внешних, однако Останкинская библиотека выглядела в точности как телебашня. Была в этом своя ирония: the medium is the message, по меткому выражению Маклюэна, средство передачи — это и есть сообщение. Телевещание вещь абсолютно противоречащая нудному поиску книг. Телевещание демократично, поиск книг избирателен, телевещание тоталитарно по своей природе, оно пленит наше воображение, поиск книг в библиотеке сам по себе подразумевает под собой выбор из тысяч вариантов. Но все телебашни покоятся на костях библиотек.
Библиотеки, впрочем, продукт гуттенберговской эры, и они покоятся на костях скрипториев, еще более элитарных, и так можно шагать назад вплоть до памяти предков, которая отсчитывается по числу зубов или бусин, как у аборигенов Восточного берега Австралии.
Наши с Ромой пропуска никто особенно не доверял. Башня из слоновой кости оказалась куда более приветливой.
Правительственное здание, к сожалению, располагалось неблизко к библиотеке, так что маленькой экскурсии не вышло. Практически все сто двадцать этажей занимали книжные секции, хотя присутствовало и несколько кафетериев, как бы оазисов посреди пустыни книг. Впрочем, количество книг косвенно указывало на качество контроля над ними. Во всяком случае, позже, когда я освоился, мне удалось прихватить из библиотеки пару достаточно опасных томов, посвященных темной энергии (после двадцатых годов двадцатого века) или же темной магии (до наукообразного поворота).
Все оказалось проще, чем мы думали, но тогда, в первый день, мы с Ромой перво-наперво растерялись.
— Я буду заниматься этим всю жизнь, — сказал я.
— Хорошо, что ты меня с собой взял.
— Мне пригодится помощь.
Рома, как всегда, когда бывал чем-то удивлен, держал рот открытым, а я направился к дамам, сидевшим в стеклянных кабинках, они, судя по всему, выдавали направления в определенные секции.
Толпы, конечно, не было. Масштабы подразумевали толпу, но наличная реальность, конечно, накладывала свой отпечаток. Так что мы встали в очередь, состоявшую из толстой женщины в роговых очках и усталого мужчины с нервно подергивающимся носом. Усталый мужчина оказался достаточно бодрым для ругани, поэтому ждать пришлось чуть дольше.
Наконец, дама за стеклом воззрилась на нас.
— Слушаю вас, молодые люди.
— Нам нужен отдел генеалогических записей, — сказал я.
— Реферат о семье?
— Поиск родственников. Нужно для ритуала единения, нам его задали на лето.
— Фамилия?
— Его — Софинский.
Она начала деловито выписывать нам направление: этаж 31, зал 3.
— У меня задача посложнее, — сказал я. — Я хочу найти свою маму. Я ее не знал. Я не уверен, но думаю, что она перфекти. Может, и отец. Фамилия отца — Андреев, наверняка про Андреевых какие-нибудь сведения да есть.
— А мамина фамилия? Не знаешь? — спросила дама. Она посмотрела на меня внимательней, чем прежде. На лице ее появилось то специальное выражение, которое женщины среднего возраста, познавшие материнство, приберегают для сирот.
— Дело в том, — сказал я. — Что она умерла при родах. У нее не было документов. Я не знаю, как ее звали. Недавно я был в больнице.
Лицо дамы стало еще более печальным, от круглых, добрых глаз, казалось, исходило тепло. Я продолжал:
— Там я нашел зубную щетку. Знаете, когда ей чистишь зубы, слышишь голос мамы. Мама говорила на арабском.
— Сложную ты мне задачку задал.