Я никогда прежде не думал, что человек плачет при удушье, но это ведь логично. Даже от духоты, бывает, слезятся глаза.
И сколько ценного времени мы с Максимом провели за картами, не особенно обращая внимания на подозрительную тишину. Достаточно долго, чтобы эта патологическая ситуация успела дойти до своей кульминации.
Естественно, после этого Фима уже нажаловался своей маме, а мама Фимы нажаловалась Марии, а Мария дала пощечину Роме и наказала его.
Я пробрался к Роме ночью, едва слышно постучался, чтоб не прервать каких-нибудь интересных его занятий, потом осторожно заглянул.
— Заходи, — сказал он. — Я тебя не задушу.
— Камень с души свалился.
Рома сказал:
— Он плакал. По-настоящему плакал. Вырубался, потом приходил в себя, и плакал. Он боялся, что умрет.
— Думаю, он уже мало что понимал — это физиологическая реакция.
— Нет, я чувствовал, что он уже многого не понимает, но понимает, что умрет. Знаешь, это так по-особенному.
Мне стало неприятно, и я вздохнул.
— Я думаю, что тебя вообще ни на минуту нельзя оставить. Вы поссорились?
— Нет, мы не ссорились, я его подловил.
— Все равно не понимаю, какой в этом смысл.
— Это бессмысленно, просто это приятно, — ответил Рома. — Он так плакал, так плакал.
Чуть помолчав, Рома добавил:
— Вообще-то я не думал, что мальчики так плачут.
Глаза его пуще прежнего засияли, и я понял, что, если и уезжать куда-то, то с ним, пока Рома не наделал чего-нибудь такого, что простым заключением в комнате уже не поправишь.
Когда Платон согласился нас принять (а жил он в небольшой Ростовской квартирке на окраине этого обаятельного южного города и выходил из дома только при необходимости и ночью, очень печально, если вдуматься), я сказал Роме:
— Ты поедешь со мной. Тем более Платон, по-моему, только рад друзьям. Он сказал, места у него немного, но мы можем спать на полу и оставаться сколько угодно.
— Я бы в любом случае поехал с тобой, — сказал Рома. — Ты самый лучший мой друг.
— Но нам нужно алиби.
Итак, я знал, что меня к Платону отпустят, тогда как Рому — никогда. Плюс оставалась проблема покупки билетов пятнадцатилетними. Наконец, было поспешно решено ехать без билетов вовсе и отвести глаза проводнику — простой ритуал с цыганскими корнями для которого необходимо было держать яркую вещь и вращать ее все быстрее и быстрее.
Вторым, более зрелым, решением было обратиться к Стасу, чтобы он подтвердил, что мы идем с ним в поход на пару дней. По счастью, Стас с отцом и дядей собирался на Галичью гору, и тут нам страшно повезло: мы могли доехать до Липецка вполне легально, и разминуться уже там. Не самый удобный маршрут, но что поделать. Стас, в свою очередь, должен был сказать отцу и дяде, что мы решили заехать в Воронеж к родственникам Софинских, а в поход опоздали, и нас можно будет забрать на обратном пути.
Иными словами, шито все было белыми нитками, но я никогда не задумывался о том, чем все закончится — главное было начать.
Итак, первой и самой сложной частью плана стала поездка в Липецк вместе со Стасом. Он успел рассказать нам, что спас какую-то девицу от бандитов, и они поцеловались, а еще он едва не подвергся нападению абсолютно темных в кладбищенском мире, но в итоге сумел не просто убежать от них, но и натолкнуться на склад с темными эликсирами, коробку которых он себе прикарманил.
— Странно, что ты не сделал революцию в Габоне, — сказал я.
— А куда мне спешить? — спросил он. — В следующем году сделаю.
Сказочное везение Стаса, доходившее порой до абсурда, было, пожалуй, единственным, что меня в нем очаровывало.
— Ну а вы? — сказал, наконец, Стас, когда мы вышли в тамбур, он торопливо закурил.
— Мы едем искать моих родственников, знаменитых арабов из Ростова, — сказал я.
Стас начал так смеяться, что дым пошел у него носом и, на удивление, сложился колечком.
— Угар какой.
— Их фамилия, во всяком случае, когда-то была Сайдани. Сайда находится на территории современного Ливана, известного своими музыкальными фестивалями и гражданскими войнами.
— Ох, Сулим, Сулим. Блин, сучара, ну ты дал.
Стас развернулся к Роме.
— А ты что?
Зелень в глазах Стаса будто бы стала сильнее в ритмичных всполохах света, проникающий в ночной тамбур.
— Что? — спросил Рома.
— Слыхал, у тебя крышак потек.
— Может, немножко.
— Фима на тебя жалуется. А я говорю: надо было думать, за кого замуж выходишь.
И он захохотал. Рома натянуто улыбнулся, и я осторожно встал между ними.
— А как Лида?
— Лида красоточка. Слушай, как мне ей понравиться?
— Тотально измени свою личность, — сказал я.
— Она все равно грустит. В школе ей будто было интересно и весело, а дома она опять переживает из-за родителей.