Итак, их было трое — слепой сумасшедший старик, которого по иронии судьбы звали так же, как и нашего с ним предка — Ахмед Сайдани, его старший сын, Карим (забавно, имя означает что-то вроде "добрый" или, может, "щедрый") и младший сын Али. Среднее звено, моя мама, отсутствовало.
Старик имел бельма в обоих глазах, его рот был полон жутких зубов, а длинные, крючковатые были испещрены темными прожилками.
Честно говоря, я не знал, что им скажу. Али вдруг засмеялся, и я вздрогнул от неожиданности. Старик Ахмед смотрел на меня и куда-то сквозь меня одновременно. Кости над нашими головами прошелестели:
— Зачем ты пришел сюда?
— Я хочу знать о матери. Хочу знать, какой она была.
— Она сбежала, хасса.
Невидящий взгляд старика казался мне, тем не менее, внимательным. Его зубы пожелтели, но все еще выглядели крепкими и заостренными, приспособленными для того, чтобы рвать плоть.
— Кто она была?
— Моя дочь.
— Кем был мой отец?
— Не стоит тратить мясо попусту.
Мой дядя Карим заговорил, и это был первый звук настоящего человеческого голоса, кроме моего собственного.
— Твоя мать предала семью. Она сбежала с мясным. Он был красивым, и она сбежала с ним. Она была шлюхой.
Затем Карим добавил что-то на арабском, явно пару каких-то ругательств. Али опять засмеялся и принялся чертить что-то на полу.
— Я знал, что ты придешь — прошелестело костями надо мной.
Знал ли я, зачем я туда иду? Предположим, я мог догадаться, что приквелом к моему рождению был "Поворот не туда" — с какого-то момента. Что именно я хотел найти здесь? Темные секреты? Семейные фотографии?
— Садись, хасса, — сказали кости. Я сел за стол перед стариком, колченогий стул закачался.
— Ты должен мне все рассказать, — сказал я.
Должен, обязан. Прозвучало довольно властно.
— Твое место здесь, — сказал Карим, а Али показал длинные зубы.
Есть фраза, которую приписывают Андрею Януарьевичу Вышинскому, прокурору СССР, занимавшему эту должность в спорные тридцатые. Фраза звучит дешево и сердито: признание — царица доказательств. Другое дело, что, вероятнее всего, ничего подобного Вышинский никогда не говорил, буквально наоборот, в своей монографии он утверждал, что без доказательной базы признание своей вины обвиняемым имеет довольно малое значение, а regina probationum, та самая царица доказательств, и вовсе оказалась ссылкой на темное, мрачное прошлое. Однако история повернулась так, что смысл его слов вывернули самым драматическим образом: такое случается с любым мало-мальски значимым историческим лицом чаще, чем мы думаем.
И все же, в чистосердечном признании есть нечто царственное, в самом деле. Царственное, может быть, не в юридическом смысле — истинное признание господствует в сердце обвиняемого. Теперь я признаюсь и, пожалуй, впущу царицу в покои души моей.
Конечно, истину о том специфическом случае в моей жизни не знал никто, кроме Ромы, а подробностей не знал и он. Когда я понял, зачем я пришел сюда? Наверное, в тот самый момент, когда Карим сказал, что моя мама была шлюхой. Разозлился ли я? Да, наверное. Но почему это все-таки случилось — зачем я это сделал? Я не знаю. Это было правильно, хотя в этом не было никакого смысла. Как в стишке про Моржа, Плотника и устриц. К этому все шло.
Ахмед, старик Ахмед, кажется, понимал, а может быть, у меня создалось ложное впечатление. Он знал, когда я еще не сформулировал для себя то, что случится. Я сам еще не ведал, как, не ведал даже, когда, может быть, не сегодня и не в этом году. Но я знал точно: это должно случиться. Меня захватило некоторое вдохновение, яркое, как огонь, и сильное. Так люди начинают великие картины или романы, но я, как уже упоминалось, умею только разрушать.
Я протянул ему руку и сказал:
— Дай мне посмотреть.
Я уже давно не мог проникнуть ни в чьи глаза, эта способность уходила тем дальше, чем больше я научался стандартным ритуалам. Но в этот момент я был уверен: у меня получится. Старик протянул мне когтистую руку, пульсирующие нити темноты вызвали у меня отвращение: ощущение тяжелой болезни, но я схватил его и схватил его больно.
Решило ли то, что я увидел, все остальное? Дало ли мне силы?
Признание — царица доказательств: я так не думаю. Я думаю, это не имело большого значения. Другие, совсем другие чувства руководили мной, когда я переступил порог: суеверное отвращение, злость. Может быть, все дело было в том, что в уродливых чертах безумного Али я увидел собственное отражение, отражение своей красоты, которой я, положа руку на сердце, гордился. Как будто смотришься в кривое зеркало.