Он смущался, отнекивался, повторял, что неудобно это, и без того столько хлопот мне доставил, но я и слушать не хотел, упирал на то, что я же врач, не могу оставить его с разбитой головой, к тому же должен ещё понаблюдать за ним, мало ли что. В ущербную рубашку свою я всё-таки облачился, чтобы не совсем уж шокировать своим неприглядным видом повстречавшихся вдруг соседей. Лишь попросил его подождать немного на лестничной площадке, опасаясь, что Тома в это раннее утро выйдет в не предназначенном для посторонних взглядов виде. Так оно и случилось, я в двух словах ввёл ее в курс событий, она, изумлённо похлопав ресницами и не преминув бросить мне на прощанье «вечно ты!», поспешила в спальню, а я провёл Костю на кухню, осмотрел ранку в его поредевших пегих волосах. К счастью, оказалась она небольшой, даже странно, что так много крови вытекло. И ехать в травмпункт зашивать её не пришлось, вполне можно было обойтись простейшей обработкой и бактерицидным пластырем, чем я и занялся.
Вошла к нам Тома, уже причёсанная и в халате, участливо повздыхала, поохала, сказала, что сама сходит за хлебом и чтобы я никуда гостя не отпускал, вернётся она – будем завтракать. Мы, дожидаясь её, поговорили. Костя, оказалось, жил в посёлке в ста с небольшим километрах от города, в самом деле занимался писательством, издал семь прозаических книг. Я незаметно наблюдал за ним, порадовался, что симптомы сотрясения не проявляются. Посудачили, конечно, и о его хвори. Удивил он меня тем, что приступы эти начались у него всего три года назад, каких-либо провоцирующих заболеваний головного мозга или травм перед тем не было. И в роду его, насколько он знает, никто эпилепсией не страдал. По совету знакомого врача сделал он МРТ – исследование мозга, чтобы исключить опухоль, – тоже не подтвердилось. Я терапевт, плохо разбираюсь в тонкостях неврологии, но всегда полагал, что такие припадки вряд ли могут начаться в зрелом возрасте и ни с того ни с сего.
Вернулась Тома, сели мы завтракать. Костя томился, старался пореже встречаться с Томой взглядом, снова и снова пространно благодарил меня, извинялся за причинённые нам хлопоты. Я видел, что не терпится ему уйти, к тому же сказал он, что может не застать нужного ему человека, к которому приехал. Не стал я его задерживать, обменялись мы телефонами, пообещали обязательно повидаться, не терять друг друга из виду.
Я вышел его проводить, он звал меня приехать погостить к нему, прельщал своими книжками, которые мне подарит, и умудрившимся сохранить в наши дни чуть ли не первозданную чистоту озером, классной рыбалкой, тишиной и покоем. Я тоже благодарил его, посетовал, что вообще забыл уже, когда в последний раз на берегу с удочкой посиживал, рада бы, как говорится, душа в рай, да грехи, то бишь заботы не пускают. Мечтательно вздыхал, говорил, что обязательно как-нибудь выберусь к нему, хоть и сомневался в глубине души, что этой радужной перспективе в обозримое время суждено сбыться, как бы ни хотелось мне. Тем более поехать к нему одному, без Томы, не с ней же там рыбачить.
– Так я жду, звони! – Костя пожал мне на прощанье руку и неожиданно спросил: – Ты собак не боишься?
– Нисколько, – пожал я плечами, – а при чем тут они?
– Ну, собаки у меня, – пояснил он, – некоторые, знаешь, не любят или боятся, хотел на всякий случай предупредить.
Я снова заверил его, что собак не боюсь, на том и расстались.
Человек, известно, предполагает, а Господь располагает. Вот не верил я, что вырвусь из города в Костин озёрный заповедник, однако и месяца не прошло, как это свершилось, звёзды так удачно совпали. Тома с дочкой улетели на выходные дни в Москву на свадьбу племянника, остался я в негаданном одиночестве, сменился в пятницу с ночного дежурства, до понедельника вольным соколом. Позвонил Косте, выяснилось, что есть электричка, приходящая к нему вечером. Всё удачно складывалось: вечерком посидим с ним, повспоминаем, потреплемся – тогда ведь и поговорить-то толком не удалось, – а утречком уже и разохочусь я вволюшку. У меня и удочки, и все нужные причиндалы уже столько лет в чулане пылятся, думал я, там и пропадать им, пока вообще у Томы до них руки не дойдут.
Но не понадобились они мне, Костя обрадовался моему звонку, сказал, чтобы я ничего с собой не брал, не загружал себя, он обо всём позаботится, и в половине седьмого, точно по расписанию, встречал он меня на своем полустанке. А ещё через полчаса добрались мы до его жилья.
И только тут понял, почему он спрашивал меня, боюсь ли я собак. Зрелище, надо сказать, было впечатляющим. В большущем дворе разноголосым лаем приветствовала нас целая собачья свора. Я их не пересчитывал, навскидку не меньше полутора десятков. Первой мыслью моей было, что Костя, скорей всего, имеет какое-то отношение к собаководству, о чём свидетельствовали низкие, длинные, с отсеками пристройки вдоль забора. Я такие видел в документальных фильмах о собачьих питомниках или приютах для бездомных животин. Что разводит он их с коммерческими целями, сразу отметалось, потому что ни одной достойной, породистой среди них я не высмотрел. Обычные дворняги всех мастей, величин и форм, от совсем маленьких и несуразных до огромных мосластых псов. Я всегда, кстати сказать, поражался, насколько разнятся между собой собаки, порой трудно поверить, что вообще принадлежат они к одному роду-племени, нет больше ни одного представителя фауны с такими крайностями.