– Я Сергей Сергеевич. Вы, Владимир Евгеньевич, знаете, почему вы здесь? – И когда тот кивнул, продолжил: – Вам передали, что нужно предварительно позвонить? Вы всегда поступаете так, как вздумается?
Всё это Танееву активно не нравилось. Много этот Басманов себе позволяет, ведёт себя с ним как с нашкодившим школяром. Врач он тут или кто? Надо бы сразу же всё расставить по местам, чтобы много о себе не мнил. Но ответил сдержанно, стерпел:
– Чего вы от меня хотите? Вы меня в чём-то обвиняете?
– А вы разве никакой вины за собой не чувствуете? – вопросом на вопрос ответил он.
– За собой, – выделил эти слова, – нет. И давайте сразу договоримся: – О смерти мальчика я с вами разговаривать не стану.
– Это почему ещё? – изобразил искреннее недоумение Басманов.
– Потому что вы не компетентны.
– В чём, позвольте узнать?
– В медицине. И говорить я буду только в присутствии врача, специалиста, которому смогу объяснить что произошло. Хотя, мне и объяснять-то что-либо нет надобности: есть история болезни, есть описание операции, заключение патологоанатома. Не сомневаюсь, впрочем, что вы со всем этим уже ознакомились, добавить мне нечего.
Басманов вышел из-за стола, подошёл к окну, постоял так недолго спиной к Танееву, словно высматривая что-то на улице, затем резко повернулся и недобро, еле размыкая губы, процедил:
– Добавите, ещё как добавите. Пока вам самому не добавили.
– Пугаете меня? – сердито засопел Танеев.
Басманов вернулся, сел, слегка пристукнул кулаком по столу:
– Вы тут не геройствуйте. И не стройте из себя невинную овечку. Вы преступник. А в компетенции моей можете не сомневаться, никакой консультант мне не понадобится. Тем более что картина мне абсолютна ясна. Я, вы правы, хорошо ознакомился с делом.
Танеев, непроизвольно вздрогнувший при слове «преступник», слушал его, не веря своим ушам. Что заключение патологоанатома – это ещё не истина в последней инстанции. Что бумага всё стерпит, накатать можно что угодно, все врачи одним миром мазаны, ворон ворону ока не выклюет. Что фактов, на которых строится обвинение, более чем достаточно. Поразительно, что он, Танеев, врач, держится так, будто не чувствует за собой никакой вины, ещё и выделывается тут. И пусть не валит он на всего лишь несчастный случай, потому что у каждого случая, несчастного или счастливого, растут свои ноги.
– Какие ещё ноги? – даже головой в недоумении тряхнул Танеев.
– Те самые, вам-то лучше знать какие. Только ради бога, не надо мне долдонить про эту вашу жировую эмболию. Этот ваш хвалёный патологоанатом, он что, все сосуды вскрывал? Видел жировые капли? Что-то я ничего такого в каракулях его не вычитал.
– Какие капли? – Танеев повторил вздох караульного сержанта. – Вы вообще понимаете, какую, извините, чушь несете? – Сильней начал заводиться. – Повторяю, пока моим делом не займётся специалист, человек с медицинским образованием, я участвовать в этом деле отказываюсь.
Басманов захохотал. Очень правдоподобно.
– Посмотрите на него, отказывается он участвовать! Кто-то его спрашивать будет! – Вдруг, в одно мгновение, скулы его окаменели, потемнели глаза. Куда только девалась недавняя округлость, вялость. Сейчас перед ним сидел совсем другой человек, жёсткий, нацеленный. Человек этот выбросил перед собой на стол второй стиснутый кулак, заговорил на тональность выше, и от этого ещё почему-то опасней. Голос его, казалось, может в любую секунду сорваться, взмыть до безумных, гибельных высот, просто физически хлестануть наотмашь по лицу, изничтожить. И страшно было воспротивиться этому яростному напору, да что там воспротивиться – всего лишь неосторожно коснуться его собственным слабым, ненадёжным голосом. И Танеев замолчал, ни единого словечка, восклицания даже, способного покачнуть возводимую на его глазах Басмановым чудовищную конструкцию, не вставлял. И не мог уже понять, он ли разума лишается, или это весь мир вокруг него свихнулся. Верилось уже, что возможно то, чего не может быть никогда.
А Басманов упрямо нанизывал одно слово на другое, сопровождая каждое крепким пристуком то одного, то другого кулака, швырял на стол перед Танеевым свои припасённые карты, все из другой колоды, но все козырные. Он, Танеев, вообще не имел права оперировать мальчика, потому что не проходил ещё специализации по хирургии, тем паче по ортопедии, не имел документального подтверждения, что имеет право оперировать самостоятельно, без надзора. Он, Танеев, никогда подобные операции не делал, не имел необходимого опыта. Он, Танеев, если по какой-либо причине не оказалось рядом более опытного врача, мог бы обратиться за помощью к хирургу городской больницы, время позволяло, но не сделал этого. Он, Танеев, запись о ходе операции в операционном журнале сделал не сразу же после неё, а на следующий день, что противоречит регламенту. Было у него достаточно времени после кончины мальчика, чтобы обдумать, как написать всё выгодно для себя. Не менее преступно, что он, Танеев, некомпетентностью своей, и это ещё мягко выражаясь, халатностью своей довел практически здорового ребенка сначала до необходимости оперативного вмешательства, а потом до летального исхода. Не внял просьбам матери сразу же произвести рентгеновское исследование, вводя её в заблуждение тем, что в больнице якобы нет рентгеновских пленок, что несомненно способствовало утяжелению процесса. Вот он, Танеев, сейчас геройствует, супермена из себя корчит, обвиняет работника прокуратуры в некомпетентности, а не помешало бы ему сначала ознакомиться со вторым разделом сто девятой статьи Уголовного Кодекса, карающей за действия, приводящие к смерти потерпевшего из-за ненадлежащего исполнения своих служебных обязанностей, на срок до пятнадцати лет.