Царил и правил в этом бардаке.
Швейцар был пьян, швейцара дверь держала, Народ давил простой «шампань-коблер», Не наша музыка напиться призывала И плюнуть на приличие манер. Юнцы балдели, глупые до писка, Нахально пялились на девочек чужих, А тетя Маня, бывшая хористка,
Всем предлагала выпить «на троих».
Вот череда задов, обтянутых джинсами,
Вся в напряженном ожиданье коньяка…
Все тот же Бармен толстыми перстами Ловил в стакане крошки табака…
(из «Проходных зарисовок», написанных за несколько лет до появления АРИИ)
Кто не знает: «трюльник» – это банальные три рубля, которые в те времена считались неплохим капиталом.
Если стоять на месте, как рекомендует мне эхо старых московских дворов, то можно постепенно врасти лапами-корнями в землю, начать постепенно, день за днем, месяц за месяцем, покрываться корой, этой чешуей деревьев. Руки станут ветвями, волосы позеленеют и зашуршат не хуже листьев сиреневого куста под окном. Захочешь двинуться с места, да не двинешься…
Сколько по жизни таких людей-деревьев понатыкано — не сосчитать. Даже мхом с северной стороны покрываются, как положено. И надоело им вроде бы только в одну сторону глядеть, одни и те же звезды считать, а что делать? Куда деваться? Подбежит к такому древоman'у или к такой древоwoman'ше симпатичная собака-лайка по кличке Мун, поднимет лапу… А на шее у Муна – красная шерстяная ниточка. От сглаза. И у красавца-овчара по кличке Гранд, с морды которого ни днем, ни ночью не сходит прохиндейское выражение, тоже есть заветная красная ниточка.
А вот у Чарли, так похожего на особачившуюся хризантему, никаких оберегов нет. Он не язычник, хотя и нашли его на помойке…
Находишься по городской мышеловке, насмотришься на бомжей и последних загадочных московских романтиков, выпрашивающих рубль или два рубля на пиво, и полетишь стремглав в какой-нибудь еще не застроенный коттеджами парк, с дубом (дерево такое!), или липой, или ясенем обниматься. Через них — мощная подпитка для обесточенного загазованным воздухом и злобой организма. В благодарность за помощь оставляю на ветке или лоскуток, или цветной шнурок, превращаясь в свою прапрапрапрапрабабку…
РУСАЛОЧЬЯ НОЧЬ (МАГИЯ)
Уходи, исчезай, В реку брось грязный город На самое дно. У Луны — рваный край, Жжет язычества порох
Русалочья ночь…
Лоскуты на ветвях, Как приманка для счастья – Им тысяча лет. Но темно в небесах — Брось в костер это платье,
Чтоб ярче был свет!
Это магия, Магия леса, Поющего огня… Ночь прошла, Все исчезло, Тебя нет,
Нет меня…
Уходи, исчезай, Отдала все, что было… Взамен — ничего… Но голова на плечах, А в жилах кровь не остыла,
Потому так легко!
Это магия, Магия леса, Поющего огня… Ночь прошла, Все исчезло, Тебя нет,
Нет меня…
Припев мог бы быть и другим:
А жива ли ты, Странная сила поющего огня?
Смех Всех Трав Зима скосила, Да прошлась по корням!
Текст получился скорее женским, чем мужским, и мало подходил для исполнения Лексом — могучим и лохматым лешаком.
А лоскуты перед ночью Ивана Купалы вешают на деревья или кусты необязательно на счастье: то ли чтобы задобрить хитрых водяных девушек, то ли чтобы пожалеть их, оставить чисто символическую одежду, а то ведь голяком в воде бултыхаются…
Сюжет №2
Ураган 1998 года, промчавшийся по Москве и вызвавший в рядах кислотных тусовщиков идиотическое веселье (думаю, они очень сильно перепугались, и дурацкими шутками и отвратительной мимикой пытались скрыть охвативший их животный ужас), здорово помог мне встряхнуться. Можно сказать, ливнем и ветром прочистил и промыл канал, связывающий меня с той кладовой, где Покровители хранят до поры до времени идеи… Озверевшие молнии подзарядили тогда мои батарейки, обесточенные общением с очередной реинкарнацией Черного Человека. В миллиметре от моей собственной шеи пролетело выбитое порывом ветра оконное стекло, а я пыталась удержать старую, разрушающуюся буквально на глазах раму. В те дни, кстати, писались тексты для альбома «Скиталец» с Мавриком…
Помню, наутро после урагана я отправилась в Новодевичий монастырь проведать отлитого в бронзе великого гусара Дениса Давыдова – в монастыре сняли с куполов сломанные бурей кресты. И они стояли, прислоненные к черным надгробным плитам. Зрелище зловещее и пророческое.
ВОРОНЫ И ГОЛУБИ (КРЕСТЫ) (полная версия)
За спиной — крик совы, Млечный путь настоящий, И солнце — взахлеб… Впереди — хвост молвы, Столько грязи притащит, Что пулю бы в лоб.
Уходил, исчезал — Непонятная сила Вернула назад. И в грозу проклинал – Рядом молния била, Да все невпопад!
В небе – вороны, В небе и голуби, Рукой не развести.
На Руси вся жизнь изломами, И сбиты кресты — Ночным ураганом.
Почему, для чего Я рожден этим небом И этой землей ?
Чтоб считать день за год, Верить в яркую небыль И быть ей слугой?
А в степи идол спит — Тени предков шаманят И просят дождя, Дождь им дан, и забыт… Этим утром не знаю, Не знаю, кто я…
В небе – вороны, В небе и голуби, Рукой не развести. На Руси Вся жизнь Изломами, И сбиты кресты…
Ночным ураганом.
Хорошо знакомое чувство, когда просыпаешься утром и не сразу можешь сообразить, на каком ты свете. Особенно если во сне метался по твоей квартире Борис Борисович Гребеншиков собственной персоной с огромной шкатулкой, в которой гремели чьи-то драгоценности. Или если, опять же во сне, наполеоновские солдаты вновь входят в Москву и мародерничают без удержу.. Или если привидится такой сон (в ночь с 12 на 13 января 1999 года – уже прошлый век, подумать только!): выхожу я замуж почему-то за австрийского посла, расхаживаю в шляпках да мехах… И неизвестно откуда — группа МАСТЕР, все в шортах, майках… бренчат амулетами и крестами. «Рит, нам бы репетиционную базу найти!» – застенчиво говорит Грановский. «Айн момент, – отвечаю я, попивая коктейль «Маргарита», – в посольстве есть такой зал, вполне подходящий… Пойдемте!» Следующий сон-кадр: идем по огромному помещению, где на рядах кресел, как в кинотеатре, сидят всякие дяденьки и тетеньки. Грановский подходит к каждому и пытливо так спрашивает, знают ли они историю России. С виду типичные англичане радостно кивают головами. «Да, да, – лепечет почтенная леди, – бло-ка-да…» Алик раздает автографы… В зале, который подошел бы под репетиционную базу, наяривает на фортепьянных клавишах какая-то кореянка-китаянка-японка. Восточный талант, короче. Ко мне подходит чопорная дама из аппарата посольства и тихонько, еле шевеля губами, точнее одним уголком рта (так умеют разговаривать опытные стукачи и шпионы), произносит: «Едва ли господину послу понравятся эти рокеры». «Но они же мои друзья!» – резко отвечаю я, вполне войдя в роль надменной фрау. «Ах, Вы не знаете посольских нравов, – картинно вздыхает дама, – здесь такие интриги!»
Сон оборвался, и я так и не узнала, получил ли МАСТЕР базу в буржуйском зале или нет.
Но наяву от баллады музыканты отчикали последние шесть строк об идоле, ликвидировали картинку здоровенного каменного истукана. Стоит истукан в бескрайней степи, с загадочной улыбкой на толстых неровно сколотых устах. И никто не знает, о каком дожде он думает: об обычном, спасительном для изнывающей от жажды земли, или же – в отместку – о пурпурном, уничтожающем. Бесприютные тени языческих предков вновь не получили прописки и в этой балладе.
ЛАБИРИНТ
Странное дело, но оказалось, что изначально «Лабиринтом» в древние времена назывался огромный дворец критских царей, с запутанной планировкой, со множеством комнат без дверей, с завешанными тяжелыми тканями дверными проемами и с бесконечностью коридоров. И переводится слово «лабиринт» как «Дом двойного топора», лабриса. Таким топориком убивали, принося в жертву богам, доверчивого быка, который сам должен был подойти к алтарю и откушать разбросанных там зерен… Это уже потом все свелось к творению икарушкиного отца Дедала (может, и не икарушкиного отца…), по которому блуждали несчастные люди, натыкались на стены, то и дело заходили в тупики и умирали там от разрыва исстрадавшегося сердца или попадали на зуб скучающему злобному Минотавру.