– В детстве я х-хотел быть ан… антропологом, – едва выговорил Петерсон, задыхаясь от слез и икнув. – А м-может это все н-не реально? Н-нам это снится? – с надеждой спросил Коул. – Давай т-ты проснешься в клин-нике, а я – у себя д-дома? Словно и н-не было всего эт-того?
– Кроличья нора уже приняла нас, мы в ней увязли, – неожиданно спокойно сказала Эмма. – Мы…
– И вообще я не относился к вам как к людям, Альберт меня ругал за это, он просил отпустить вас и закончить опыты, считал их негуманными… Теперь это все мне показала ты, я и правда не ученый. Полезность, вероятность – все они идут к чертям.
– А мы тебя только терпели и придумывали, что бы сделали с тобой, будь у нас куча оружия и пыточные инструменты.
Коул улыбнулся сквозь слезы.
– Если бы Нина знала, что я обрекаю тебя на смерть и не защищаю – она бы не простила меня.
Они подлетали к гроту, «корабль» стал подлинно кораблем и мягко опустился на воду. Поплыли. Вода теперь словно была смыслом их жизни, она оказалась темной, пылающей каким-то синевато-серебряным пламенем. Другая река. Криминальный грот, заросший сахарными сталагмитами. Своды его были вытесаны из камня той же породы, что был когда-то в склепе и других местах измерения избытка, он был абсолютно гладким, черным, освещенным искусственным светом. Они словно оказались в космическом корабле из фантастического фильма.
Корабль остановился. Перед Коулом и Эммой стояли мужчины и женщины в блестках, лысые, в масках из тяжелого пластика. За ними, окруженный высоченными сводами грота, сиял электрическим светом шестнадцатиконечный крест. За крестом маячил огромного роста арит с зелеными дредами – главный жрец. Он наблюдал.
– Ханна видела таких, это местные жрецы, – шепнула на ухо Петерсону Эмма. – Они выше монахов по иерархии. У них была какая-то машина, но она сломалась. Ханна видела часть эксперимента по погружению в Арку. Да, кстати, Ханна, Оливия и Кристина плывут за нами.
– Если эти – жрецы, то кто монахи? – удивился Коул.
– Они общаются с нами, с землянами, а жрецы не общаются почти ни с кем, – пояснила Эмма. – Жрецы рождаются слепыми, когда обычные аркиты – становятся, пока живут. Я видела галлюцинацию об этом.
Один из жрецов, который был обут в высокие ботинки на шнуровке с огромными каблуками, коснулся стекла – и оно растворилось. Он подался вперед. Девушка взялась за сильную руку аркита, которую тот ей подал, и выбралась из корабля. Коул вцепился в ее одежду – но аркит с силой отбросил его назад.
– Нет! Отпусти ее! – взвыл бывший психиатр.
– Uta sagmata idretelu Iune, – прогудел низким голосом жрец в сторону Эммы.
«Она сама идет со мной», – пронеслось в голове Петерсона. После инициации он стал понимать язык аркитов? Видимо, Эмма представляла для аритов огромную ценность, раз существа снизошли до такого.
Коул остался сидеть в лодке. В следующую же секунду он обнаружил, что лодка начала плавиться.
– Эй! Спасите меня! Я же сейчас утону! – позвал он.
Ариты переглянулись.
– Iuta litika, – прогудел жрец вновь.
«Ты сидишь». Это, похоже, приказ… Аркиты стали петь ангельскими голосами. Коул пытался разобрать слова, но его попытки были тщетны. Это уже был не их язык. Это был язык Арки. В нем не было букв, слогов, слов, предложений.
Понемногу корабль стал превращаться в вязкое нечто, которое плавно начало врастать в тело мужчины. Холод металла впутывался в тепло человеческой плоти. Петерсон пытался отдернуть руку – но кожа на ней натягивалась, и он испытывал ужасную боль. Неизвестный металл намертво прилип к коже, отодрать его можно было только с ней. Коул погружался во внутренность корабля, к глазам его потянулись провода, опутали виски – и теперь он видел еще ярче и интенсивнее цвета вокруг.
Эмму вели по ступенькам к кресту, с каждым шагом идти было все труднее, словно ступени наливались свинцом, и он отравлял стопы девушки. Она вспомнила, как в детстве стремглав убегала от огромной бездомной собаки, которая каким-то неведомым образом попала на территорию приюта, и к концу пути уже не чувствовала ног от пережитого страха. Собаку, конечно, выловили и увезли восвояси, но ноги еще с полчаса оставались ватными, а сердце несколько минут ухало в груди, словно били по барабанам. Теперь же она шла медленно – но ощущение было, словно она бежала марафон с препятствиями и уже падала от изнеможения. Каждый шаг давался с трудом, но Эмма шла, почти лишенная страха.