Коул будто проглотил язык.
– Я знаю, это кажется бредом, но нашу клинику закрывают… Я разорен, Коул! Про меня говорят в новостях, черт тебя дери! Узнали про бункер! Меня тоже свидетелем, остальной персонал… Тебя могут сделать обвиняемым за доведение до суицида. На теле троих пациенток нашли опухоли, прямо во лбу! А их руки и ноги – это ужас что такое! Ты мне их не показывал ни разу. Никто ничего объяснить толком не может, полная неразбериха, ты, может быть, сам мне объяснишь? Я сразу хотел докопаться до тебя и позвонить, но все не решался.
Коул молчал.
– Ты язык проглотил? Скажи что-нибудь, твои пациенты! – рявкнул в трубку Гроссман.
– П-п-прости, – выдавил из себя Петерсон. – Я н-не причем… Как они могли сбежать с территории клиники? А охрана?
– Я сам не понимаю! Еще я узнал, что ты удерживаешь у себя пациентку с фамилией Шепард. Что все это значит?!
– Ее нет.
– Как нет, а где она?
– Умерла, как и остальные.
Молчание.
– Тела должны обследовать патологоанатомы. Ты хоть понимаешь, придурок, что вляпался по-крупному?! Коул! Коул?
Петерсон бросил трубку и рухнул в кресло с апельсиновыми цветами. Он – подозреваемый. Его пациенты погибли. Все. Но что с ними произошло после проникновения в измерение избытка? Окончательно спятили? Сердце билось о ребра, Коул тут же налил себе бренди и как следует выпил, чтобы унять дрожь. Нужно позвонить Альберту… Это все не может быть правдой…
Петерсон набрал номер друга. Он долго не брал трубку.
– Привет, – едва слышно произнес Коул, когда Шнайдер взял трубку. – Бред какой-то творится…
– Ты о ситуации в клинике? – Голос друга был нервным и злым. – Ты понимаешь, что сделал? Ты довел своих пациентов до самоубийства! Тебя посадят, форменный ты идиот! Я не хочу тебя больше знать, ты не лучше своих собственных пациентов. Тебе хоть немного их жаль? Я все расскажу в суде, слышишь? – Молчание. – Пошел ты! Засунул в задницу всю медицинскую этику! Как так можно?!
Чуткий к боли других Шнайдер бросил трубку, не дав вставить ни словечка.
Коул остался один.
Напряжение, что с утра копилось в нем, вылилось в пьяные слезы. Он лежал в кресле и плакал, затем сорвался во флигель и нашел там полосатое платье и туфли с завязками. Постель была не убрана, словно Эмма еще вчера…
Вчера она была, а сегодня ее нет.
Слезы превратились в рыдания.
Петерсон лег в постель Эммы и плакал без остановки, запивая горе алкоголем. Да, его посадят, но если бы она была здесь… Он обнимал ее платье, словно пытался вызвать девушку к себе, как призрак, но ответа не получал. Остальные пациенты умерли, Кристина, Оливия и Ханна ждут его на небесах. Скоро ему придет повестка.
Хуже может быть только ад.
Откуда-то возникло желание причинить себе вред, которого он не наблюдал никогда до этого момента. Он отправился в ванную, предварительно заглянув в зеркало, словно ища там аркитку, мельком взглянул на звезду, что пухлела в его лбу, достал бритву и приставил к горлу. Он смотрел на себя, держащего бритву, обзывая себя последними словами. Какой же чертов ад он допустил!
Бритва выпала из рук, Коул, все еще не веря, включил телевизор у себя в спальне. На первом же канале были новости, и вот что он услышал от взволнованной ведущей:
«…Нью-йоркские власти. Трагедия пошатнула веру в психиатрию по всей Америке. Пациентки клинического центра мистера Гроссмана были младше двадцати пяти лет. Этот акт можно назвать массовым суицидом молодых девушек. Бункер, где они находились более восьми месяцев, вскрыли, сейчас там работает полиция. Судебный психиатр пока никак не комментирует…»
Коул нажал кнопку выключения.
Это не сон.
Он еще глотнул из бутылки. На донышке оставалось совсем немного. Он – трус. Сделал бы публичное заявление, но никогда не решится… А что он скажет родителям умерших девушек – Оливии Делапорт и Кристины Кальтенбруннер? Что сейчас испытывают они? Он знал их номера, но боялся звонить, он поднялся со своей кровати, спустился вниз и выдернул телефонный провод из розетки. Внезапно он услышал шуршание шин близко, возле дома. Это полиция по его душу?