«Трус».
Этот голос прозвучал в его голове так внятно, что Коул почти протрезвел. В дом начали ломиться.
Это был голос Эммы Шепард.
Нет! Он не может быть трусом! Он – мужчина! Вместо рыданий его грудь издавала тяжелые хрипы. Он потерял научный проект, о котором всегда мечтал, он потерял близкого друга, он потерял работу, он потерял деньги, он потерял профессию, он потерял тело, он потерял Эмму Шепард.
Он потерял все.
С каждой минутой Коулу становилось хуже. Двери пытались выбить. Он видел перед собой кровавую кашу, которую убирали с тротуара под недостроенным домом, размазанные по одежде жертв пятна, сломанные ноги и руки, разорванные внутренности…
И во всем этом виноват он. Его будут судить как судят жестоких маньяков.
Нет!
Но что же делать? Что делать? Куда бежать?
Коул вскочил с кровати Эммы и принялся ходить кругами по флигелю. Потом быстро спустился вниз и открыл бумажник. В бумажнике было почти пусто. Он потратил все сбережения на путешествие.
Теперь его ждет голодная смерть, если он не продаст дом или машину.
Нет!
Бывший ученый страшно вспотел, желудок скрутило – и пришлось бежать до туалета. Он то и дело ощупывал звезду в своем лбу, она отзывалась болезненными спазмами. Дверь выломали.
– Это полиция! – услышал он громкий голос полицейского. – Вы окружены! Сдавайтесь!
Что делать? Что делать?
Бежать больше не к кому. Еще недавно он радовался, что у него никого, кроме Эммы, нет. Он думал, что исчезнет вместе с ней, но проклятые аркиты вернули его на Землю.
Они придумали самое страшное наказание, какое могли.
Но за что? За что?!
Коул обрел счастье на земле, он метался, желая и попасть к аркитам, и быть с Эммой, но близость смерти сравняла его желания с землей.
Коул вновь зашел в ванную, поднял с пола лезвие и подставил к горлу. Остается лишь надавить пальцами и начать вести линию… Нет, нужно вырезать звезду! Из дома выходить нельзя – значит, придется самому.
Петерсон, мокрый от страха, вбежал в гостиную, потом – на кухню, нашел небольшую деревянную скалку и сунул в зубы, заперся в ванной. Обработал лезвие, встал перед зеркалом в третий раз и, наконец, воткнул лезвие в середину звезды. Кровь брызнула фонтаном, словно звезда и правда была опухолью, Коул сквозь сжатые зубы испустил истошный вопль, но резать не перестал. Он вскрыл звезду и попытался вытащить ее из своей плоти, но та плохо поддавалась и скользила, обдавая его руки кислотой, словно сама из нее и состояла. Он пытался выскоблить звезду, но делал только хуже.
Кровь заполнила пол ванной огромными лужами. Потеряв ориентацию от боли, Коул вышел из ванной, чуть не поскользнувшись на собственной крови. Звезда все еще сидела в его голове. Тогда Петерсон схватил кухонный нож и что есть сил хватил себя по лбу, врезавшись в кость черепа. Нож отлетел в сторону, красные капли покрыли стены. Слезы лились из глаз, несчастный Петерсон вконец обезумел, мучимый страшным чувством вины, и вскрыл себе горло.
III
Труп Петерсона нашли сразу же, как только вломились в запертую ванную, похороны прошли в закрытом формате в присутствии полиции, из предполагаемых родственников или друзей, как заметили полицейские, никто не явился. Вместе с личными вещами изъяли его дневник, где он писал об Эмме и мире аритов. Дневник решили забрать как вещественное доказательство невменяемости мертвого доктора. Вскоре об этой истории узнала известная американская философ и написала публицистическую статью о том, что фанатичность и слепая вера в науку делает из ученых безумцев, что ученые не видят дальше своего носа, и во всех бедах человечества виноват разум, не подвластный морали.
Через какое-то время нашлась мать Ханны – Рут Розенфельд, которая отказалась от дочери, когда та была еще ребенком в силу нехватки средств на содержание будущего потомства. Она дала большое интервью журналистам, где говорила, что ее дочь была испытуемой в каком-то страшном эксперименте, и покончивший с собой доктор Петерсон был единственный виновен в «бронксовской трагедии подросткового суицида». Интервью внесло огромный резонанс в психиатрическую жизнь США и Европы, журналисты и врачи со всего мира хотели еще хотя бы раз пообщаться с женщиной, но та уже отказывалась отвечать на их вопросы. Рут Розенфельд умерла одинокой в пятьдесят два года в Израиле от разрыва тромба. Детей у нее, кроме Ханны, больше не было.