– Салют! Едешь?
– Еду.
– На улице тепло?
– Ты серьезно? Ты давно из лабораторий своих выходил? Бункер давно покидал? – шутливо возмутился Альберт.
– Ой, да ну тебя. Так тепло?
– Да, восемнадцать градусов, слабый ветер. Но я очень устал с дороги и хочу кофе или чего покрепче. Организуешь?
– Конечно. Слушай, тебе же будет нужен пропуск, возьми… А, лучше не так: я выйду на станцию и проведу лично: при себе только паспорт или права. Все, жду.
Альберт был обычным врачом, далеким от науки, но всегда любопытствовал на ее счет, а также хотел почувствовать то, что чувствует ученый, когда совершает важное открытие: эйфория ли это от самого факта, или страх от того, что же будет дальше?.. Наконец они с Коулом встретились на станции, окруженной хвойным лесом.
– Альберт! Сколько лет!
Они обнялись.
– Ты что-то плохо выглядишь, Коул. Ритмы у вас, ученых, бешеные. Отдохнул бы…
Петерсон пригласил друга пройтись по тропинке, довел до бункера и позвал к своему столу в кабинете.
– Ну вот, как раз кофе-брейк. Как доехал?
– Недурно, правда, слегка укачало. Хочу чего-нибудь бодрящего.
– А чего в «Старбакс» не зашел, пока был в городе? Ладно, я достану из закромов немного хорошего бренди (знаю, ты любитель). Но я пить не буду: не хочу. И так голова болит. Я лучше кофе.
Сели, выпили каждый свое.
– Ты тут мне рассказывал о двух девушках, которые проводят ритуалы. Можешь мне их показать? Мне как специалисту интересно, – спросил гость.
– А остальное тебе не интересно? – шутливо бросил Коул.
– Про остальное ты мне уже рассказывал.
– Но не показывал! – широко улыбнулся ученый и пригладил свою небольшую остроконечную бородку.
– А… можно? Разве не секретно?
– Для тебя – нет. Скажу начальству, что ты приехал ко мне как супервизор, что помогаешь с пациентами. Мы же оба с тобой – мастера-универсалы; я в психоанализе разбираюсь, однако ты в сотни раз в этом деле лучше меня. Скажу, что трудности возникли с этими пациентками. И вообще: я тут главный! – откинулся в кресле Петерсон.
– Годы идут – а ты все такой же денди, – заметил Альберт. – Еще выглядишь молодо. Но глаза… Да, в них вся мысль человечества.
– Да брось, – рассмеялся ученый. – Я – маленький человек. Скиннеру и Блейлеру не чета. Я тут Поппера стал изучать, Витгенштейна…
– А как же ритуалы? Хочешь их объяснить при помощи методов логических позитивистов?
– Никак. В том-то и дело, что никак. Но и включать магическое мышление тоже не привык.
– Это крайности, Коул, – возразил Альберт, глядя на абстрактную картину Поллока, висящую на стене. – Мышление постмодерна постулирует отсутствие единого основания у всего сущего. Множественность – интересная установка для изучения явлений. Ни одна точка зрения не сильнее остальных: демократия, о которой говорил Фейерабенд. А прагматизм не пытается стать ключевой точкой зрения и господствовать над остальными?
– В моем мышлении – нет, – махнул рукой Петерсон. – Я давно в поиске и пока блуждаю, словно Гензель и Гретель.
– Так что там с крестами? – спросил Альберт, переведя взор на картину Номана.
– Они похожи на католические... Во всяком случае, явно западноевропейские религии. Возможно, в этих мирах существа, подобные каким-нибудь с полотен Босха.
– А ты уверен, что в принципе правильно трактовать то, что поступает из этих миров через обыденные символы? Может, это и не кресты вовсе? Язык эльфов какой-нибудь…
– Эльфов тоже изобрело человечество, – настоял Петерсон. – Во снах человек видит огромное количество культурных кодов.
– То – сны. А тут – разновидность измененного состояния сознания, причем искусственно!