Джорджия листала дурацкий журнальчик и иногда косилась на игроков в «Монополию».
– Мне уже плевать. Пошли.
Эмма Шепард резко встала с пола и потянула подругу за собой. Откуда-то вынырнула Бренда и больно цапнула девочек за руки.
– Куда отправились?
Руки пульсировали болью. Эмма, злая, словно фурия, стала кусаться.
– Джорджия, давай!
Джорджия очнулась, отбросила журнальчик и насилу разняла кусающуюся Шепард и потирающую плечо коллегу.
– Зафиксировать тебя, чтобы спокойнее была? – прошипела Бренда.
Шепард трясло от боли, из глаз лились непрошеные слезы.
– Мне нужно… вы не понимаете… ритуал…
– Какой тебе ритуал? Туалет, если что, в конце коридора. Сидите в углу и молчите, пока доктор не пришел.
– Бренда! Пусть идут! Альберт, ты будешь свидетелем…
– Нет!
Альберт, вышедший на шум из кабинета Коула, стал свидетелем этой пронзительной сцены. И Коул – за ним.
– Пусть идут. С этого дня разрешайте им делать все, что они хотят. Я так сказал, – приказно-деловым тоном поручил Петерсон. – Только пускайте и меня с ними в палату: я хочу видеть.
– Нет!
Это снова протестовала Ханна Розенфельд.
– Это только наше с Эммой! Измеряйте сколько угодно своими приборчиками – а секрета не разгадаете! – злилась она. Маленькая слюнка выскочила из красивого розоватого рта девушки и упала на ковер. А потом потекло еще. Она постаралась утереть слюну.
– Хорошо, но хотя бы один раз… покажите, как вы это делаете, – взмолился Петерсон в пику собственному статусу.
– Нет, не покажем, – уперлась Ханна. Эмма стояла позади нее и дрожала.
– Хорошо. Идите.
Эмма и Ханна отправились в палату Эммы. Там было сухо и прохладно, но душно. Девушки забрались на кровать.
– Включай свой ксилофон. Я чувствую, как меня уже распирает изнутри.
Ханна накрыла Эмму и себя одеялом, они сцепились в магическом объятии.
«Гамма».
Ханна оказалась в чьем-то доме, в кладовке: швабра, метла, веревка, какие-то коробки, йо-йо, бутылка хереса и старые, обветшалые письма на верхней полке шкафа. Она постаралась толкнуть дверь, и со второго раза смогла выбраться, уронив швабру, но вовремя подобрав и поставив на место. Коридор был узким и кривым, со стен смотрели безвкусные картины, пол поскрипывал от каждого шага. Она увидела слева лестницу наверх и начала подниматься по ней. Комната вбежала в ее зрачки тревожно, словно кролики – в чужой сад, покачивая набухшие пионы. Покатые стены были побелены, пшеничного цвета шторы качались на окне. Мальчик лежал на деревянной кровати с пологом в розово-белую полоску, рядом с ним стояла капельница. Напротив кровати стоял резной шкаф из красного дерева, на нем находились коробки с игрушками. Из одной коробки свисал игрушечный револьвер, его дуло кругловато блестело. Ханна смотрела на мальчика, он не подавал признаков жизни, был бледен, из-под одеяла выглядывали его желтоватые, болезненные пятки, а с другой стороны – головка со светлым пучком волос, курносым носом, и худые плечи. Изо рта вываливался длинный неоново-голубой язык, лежавший на подушке. Иногда кадык рефлекторно подергивался, будто мальчик что-то глотал во сне.
Послышались шаги. Ханна Розенфельд обмерла от страха и постаралась спрятаться между шкафом и стеной. Вошли двое взрослых: женщина в платье с оборками будто бы из девятнадцатого века и горбоносый мужчина в одутловатых брюках и с пенсне. У обоих были на лице маски из тяжелого пластика. Они разбудили ребенка, он заплакал и взмахнул рукой, которая была подвязана к капельнице. Женщина дернулась, но постаралась проворковать что-то успокаивающее на неизвестном языке. Мальчик выдохнул и позволил родителям – без сомнения, это были они – накормить себя голубой… микстурой от кашля? Он глотал натужно, без желания, а затем закашлялся, словно давно был тяжело простужен. Рука его задрожала, мать взялась за голову и понеслась в соседнюю комнату. Вернулась она с новым капельным пакетом с серебристой жидкостью внутри. Она подкрутила его к капельнице, вещество принялось сочиться по гибкой трубке, бежать, словно солнечная дорожка, – и ребенок снова заснул. Ханна сидела в шкафу, боясь выйти, и ждала, пока что-нибудь произойдет.