– Эй, привет, – поздоровался Шнайдер с Ханной, которая снова принялась за Целана. – Что читаешь?
Девушка показала ему книгу, когда тот подсел к ней, прямо на пол.
– Стихи? Не знаю такого поэта. Как бы ты охарактеризовала его основной посыл?
Ханна задумалась, обняла колени.
– Мир больше, чем мы можем сказать о нем. Он слишком чистый, а наши представления – это как карандаш, которым уборщица зачеркивает дни, когда она убралась в туалете. Я наблюдаю за ней, она делает все автоматически. Между тем в мире много света, он пугает тех, кто знает его тайну.
– Это правда интересно, Ханна.
– Я тебе не верю.
– А Эмме веришь?
– Верю. Ей одной.
– Она огорчает тебя, я вижу. Ты плачешь, шмыгаешь носом, закрываешься своими волосами от мира. Зачем вы бежите от мира? Нехорошо для юных леди. А игровые автоматы? Бабл-гам? Кинофильмы? Дисней-ворлд? Мальчики?
Ханна надулась.
– Все равно.
– Сколько тебе лет?
– Двадцать один, – буркнула девушка.
– Самый возраст для вечных развлечений и свиданий. Ты была на свидании хоть раз?
– Была.
От неожиданности у Альберта округлились глаза.
– И кто же этот загадочный юноша? – шутливо вопросил он.
– Ларри Кинг. Он сам меня позвал, прямо по телевизору, когда я в детском доме смотрела с остальными «Ларри Кинг шоу».
Наученный опытом, Шнайдер не стал спорить. Да, он в расцвете сил, популярен… Девочка могла влюбиться. Правда, Кинг слишком взрослый, почему она выбрала именно его?
– Не слишком ли он для тебя взрослый?
– Он такой же, как и я. Его фамилия Зайгер. Еврей. И сын иммигрантов.
– А что случилось с твоими родителями, Ханна?
– Я не знаю.
– Я правда сочувствую тебе. Жаль, что так случилось.
– Не стоит. Я по ним не скучаю.
Снова обняла колени костлявыми руками в родинках. Психоаналитик разглядел обгрызенные ногти и старый шрам на левой кисти. Альберт вправду проникся сочувствием к девушке, чего нельзя было сказать о Коуле: тот, кажется, вообще не умел сопереживать и интересовался состоянием пациентов только из-за того, что так предписывал ему статус врача.
– Мне очень жаль, – искренне повторил Альберт. Ханна слегка улыбнулась.
– Это меня собака покусала, – пояснила она. – Я не помню, какая именно, мне однажды просто рассказали в детском доме. Это было еще до того, как я туда попала. Мне там было очень плохо: надо мной издевалась директриса. Она унижала меня то за «неопрятный вид» (хотя я всегда причесывалась и заправляла рубашку), то за то, что я много съела. На меня клепали доносы, портили мне вещи, били. Эмму тоже травили в приюте, но не так, как меня. Надо мной прямо издевались… И все из-за того, что я еврейка. Говорили, что у меня горбатый нос и дед мой – немытый Рабинович. Называли меня грязной. Вы не знаете, что это.
«Историю из жизни рассказывает. Уже вторую. И еще про Эмму добавила. Неужели, расположил?.. Коул так быстро проспорит».
– О, это ужасно! А Эмме ты рассказывала эту историю?
Ханна неожиданно повернулась к психоаналитику и с тревогой взглянула в его светло-голубые глаза.