– Она меня не слушает. Все течет сквозь ее пальцы.
Помолчали.
– Почему Эмма любит воровать, как думаешь?
– Она говорит, что всегда чего-то недостает, но вокруг одни вещи, и приходится брать вещи.
– А чего же она на самом деле хочет? – дружелюбно выведывал Альберт.
Ханна задумалась, поскребла обкусанными пальцами подбородок. Часы-блюдце на стене показали полдень.
– Время. Ей нужно время. – Ханна тоже покосилась на часы. – Я бы никогда воровать не стала, но я мирюсь с ее привычкой. Как-то она отобрала шелковые красные ленты для волос, отвязала прямо с прически у какой-то девочки в детском доме, когда был День Благодарения. Ее за это поколотили девочки из ее комнаты. Потом порылись в шкафу и нашли чужие шпильки, помаду и складной скаутский ножик. Ножик был ее.
«Третья история», – промелькнуло в голове психоаналитика. Он понял, что расположил к себе девушку сочувствием, на которое его коллега был не способен. Он был слишком строг с пациентами, а Альберт показал, что можно иначе.
Помолчали.
– Эмме, должно быть, сейчас очень тяжело, – сказал Альберт.
– Она выживет. У нее нет выбора.
– Неплохо ей помогают врачи, так?
– Глупый вы. И доктор Петерсон глупый.
Психоаналитик опешил.
– Ну что же ты так, – начал он мягко, – мы пытаемся вам помогать. Доктора не могут навредить, это наше первое правило.
Внезапно Ханна Розенфельд сравняла свое вытянутое личико с лицом психоаналитика, по-генеральски раздавшись в плечах. В серых глазах сверкали молнии. Девушка сжала зубы, а затем перешла на крик:
– Не можете навредить? Это наглая ложь! Я стала после этих опытов хуже слышать все, кроме песнопений! Да кто вы такие, чтобы с нами проводить чертовы опыты?! Гребанные врачи, я вас ненавижу!
Джорджия сорвалась с поста, на котором подремывала, и перехватила уже заносящуюся для пощечины руку Ханны, заведя ее за спину, пока девушка изрыгала проклятия. Неизвестно откуда выбежала Бренда, стала извиняться и лебезить перед гостем, и они вдвоем с коллегой потащили лягающуюся и упирающуюся Ханну в ее палату, чтобы, видимо, там связать. «Сколько с вами ни работай диалогом – без экстренных мер никак» – думал Альберт.
Он вернулся в кабинет Коула, устроился в кожаном кресле, решил снова почитать журнал, но потом понял, что смысл предложений ускользает, чтение не идет, и крепко задумался. «С чего бы такая реакция? Паранойя? Или… юная леди истеричка? Но это понятие уже пересматривается – негоже использовать устаревшие термины. Внимания она моего избегала скорее, чем привлекала его, значит, это не в ее характере даже исходя из новых трактовок этого фрейдовского термина. А раньше вообще были инъекции крови животных и чего только не было. Она не имеет право жаловаться на процедуры: все проводят под наркозом. Нет, с этой парочкой нужно что-то предпринимать». Тень Ханны заворожила его, этот феномен должен был быть исследован физиками, но им уже был не интересен проект Коула, увы.
Эмма в полудреме грезила, и грезились ей кольца. Золотые, гигантские кольца вертелись друг в друге с невероятной скоростью, маячили в пепельно-сером небе. Звон, исходящий от них, был протяжным, ангельским, заполняющим всю черепную коробку чем-то солоновато-сладким. Это была кольцевая песнь. Они вырывали у неба свободу. Светоносные обручи звенели в такт каплям дождя. Свобода эта звенела дождевой водой, обрушивалась на землю, очищала ее от пыли. Кольца звали. Их было слишком много, и это «слишком» ощущалось как повышенное давление у гипертоника. Шепард ощущала даже запах колец: озон и чай с тимьяном. Она шла по нескончаемой дороге, дорога вилась серпантином, но девушка шла напрямик, иногда по мягкой, податливой земле. Объекты были в ярдах и ярдах от нее, и им там было самое место. Видит ли Ханна это во время ритуалов?
Кольца… Они подбирают знакомые с детства запахи… Зачем, ведь они обречены быть выше? Они безбрежно далекие. У Эммы сжималось сердце. А у них есть источник? Откуда они? Где и кем рождены? Оставляют ли они надежду на то, чтобы это узнать? Мозг девушки был переполнен чем-то, что она не могла постичь, даже сформировать в какое-то единообразное представление. Криминальные кольца. Светятся, словно их ничто земное не волнует. А Шепард волновало все земное, особенно чужое. Воровство начиналось тогда, когда череп распухал от чего-то, что было тяжело понять и даже представить, это была вязкая каша из впечатлений о чем-то аморфном, и вот она заставляла девушку брать чужое. Именно чуждость, анти-принадлежность манила ее. И кольца были чужими настолько, что манили сильнее всего, что она видела.