Замкнутость выдавала Эмму с потрохами в детском доме, где всех одиночек подозревали в мелком воровстве. Воспитатели громко кричали после доносов, иногда даже били. «Вот бы меня взяли в семью», – мечтала Шепард, как и любая сиротка. Детские дома в ее штате почти все были уже закрыты, но оставалась парочка существующих на благотворительные средства протестантской церкви. «Приюты для самых убогих, видимо», – ворчала она про себя каждое утро.
Закон Божий поэтому преподавали каждый день. Эмма не особенно хотела читать Библию, но однажды все-таки решила прочесть «Екклесиаста». «Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь», – говорит Екклесиаст. А вот у Эммы в жизни было иначе: ее голова переполнялась так, что начинала гудеть, словно колокол их небольшой церкви. Конечно, она трактовала Писание буквально. Та девочка, у которой она украла ленты, трудилась в звоннице, училась работать с колоколами, уговаривала Эмму записаться в церковный хор. «Я слышала, ты неплохо поешь? Иди в хор», – говорила она. Но Шепард сторонилась всякого взаимодействия с другими, никогда не была инициатором игр. Девочки играли в «поиск сокровищ» каждый день, но она никогда не присоединялась к ним, сидя на крашеной лавке, угрюмо плетя из бисера и периодически смотрясь в зеркальце-открывашку на свое бледное, какое-то заостренное, словно бы от голода, лицо.
А кольца все звенели, небо хмурилось. Дорога не стала прямее, идти было все так же трудно. Короткие черные волосы Шепард метались от ветра, словно напуганные птицы. Ветер был промозглым, пробирало до костей. Но ей нужно было идти дальше.
Всплеск брызгающего света на горизонте…
Эмма проснулась. В палате был еще народ: две соседки. Как там Ханна?.. Девушка силилась подняться, но в голове был туман, а руки не слушались.
– Эй, подруга, не вставай. Полежи еще. Тебе было сильно плохо.
Это была Оливия Делапорт. Эмма шутя звала ее «Ливия», а Оливия, тоже шутя, бросала – «Фобия».
– Правда? А что случилось?
– Вы с Ханной опять сидели на кровати, потом тебя на приборы, – притащили в овощном состоянии, – печально констатировала грубоватая Оливия, сидя по-турецки и теребя свою футболку с логотипом «NASA».
Шепард погрустнела.
– Не вешай нос, – ободрила ее «Ливия». – Не всю же жизнь нас тут пытать будут.
«Обнадежила», – сардонически усмехнулась про себя Эмма. Бекки всхрапнула.
– Зачем вы тут под одеялом сидите? Лично я тут, в палате, только сплю, как и все, да и то неохотно: читать я люблю больше.
– Это секрет.
Оливия была слегка взбудоражена: она обожала секреты.
– Секреты нужны для того, чтобы их кто-нибудь хранил. Я могу хранить твой.
Эмма вдруг почувствовала, что хочет выговориться соседке.
– У меня бывает такое, что нужно отдать кому-нибудь немного моей… силы, – начала она, – и эта сила распирает меня изнутри.
– Сила? В смысле как у супергероев в комиксах? – решила уточнить Ливия.
– Вроде того… Хотя не знаю. Я не перемещаю предметы, не читаю чужие мысли, не летаю… Разве то, что я делаю можно назвать суперсилой? Скорее всего, я просто больная.
– А что ты делаешь? – мягко спросила Оливия.
– Я делаю для других искусственный сон. Ханна пока единственная, на ком я упражнялась. Я почти уверена, что это сон. Врачи твердят, что глазные механизмы начинают работать быстрее после моих сеансов (вспомнила спиритический сеанс, который мы устраивали с девочками в детском доме, но это совсем-совсем другое). Я хочу найти кое-что: арку и кольца. Как в «поиске сокровищ». Но они существуют не в нашем мире, для этого мне и нужно, чтобы кто-то путешествовал согласно моим инструкциям.
– «Твое сердце – глыба льда, и для меня оно закрыто», – пропела «Ливия».
Это был шифр из новой песни Мадонны, означавший у пациентов «никто не знает причину того, что ты говоришь». Ее заслушивала до дыр Бренда, когда сидела на посту в своих дешевых наушниках, из которых все было слышно.