Тело измученного человека начало сиять. Предсмертная дрожь его стала такой сильной, что пришлось закреплять ремни потуже. Кожа словно плыла во мраке бурлящим многоцветием, ее мягкое полотно твердело и трескалось. Слышались какие-то технические звуки, колесики в аппарате на лице мужчины с длинными руками начали вертеться с бешеной скоростью, полыхали его огромные, ледяные, скованные изумлением глаза… Тело превратилось в вихрь: взвилось под потолок, затряслось, размахивая руками, расслоилось и распалось лоскутами, шипя и шурша. Лоскуты, словно восточные сладости, были раскиданы по столу, кое-какие лежали на полу. Они понемногу растаяли, переходя в стадию порошка. И тут же стражи принялись бережно, но быстро сгребать пепел, что остался от тела, сосредоточенно ссыпать его в огромную реторту, что стояла в углу. Провод под столом полновесно мерцал какой-то межпланетной азбукой.
Стражи ушли. Ханна решилась и выскользнула из «гроба», чтобы заглянуть в ту, вторую дверь, куда относили телесные соки. За дверью оказался неожиданно и не в меру огромный зал, отделанный лепниной и с колоннами, потолки его терялись в звездном свете, а посреди стояла арка, швыряющаяся молниями. Ханну инстинктивно потянуло в центр зала. Арка в форме поликонечной звезды зияла, втягивая в себя ветер, который летал по зале. Позади виднелась сложная машина, словно из фантастического фильма: бесчисленные кнопки, шестерни и провода… Шестерни? Казалось, что в машине смешались сразу все века; у нее были и крылья, словно созданные Да Винчи, и кнопки, как у современных огромных компьютеров, и шестерни с поршнями, будто бы времен королевы Виктории… Машина была подключена к арке.
Эти стражи… Кто они? Откуда? Что за эксперименты здесь проводят? Они хотят взломать реальность? Путешествовать во времени? Ищут ответы на какие-то загадки мира? Ветер кружил вокруг Ханны, русые волосы девушки метались. Она вплотную подобралась к арке, протянула руку… Ее душа сгустилась в точке, стянулась, словно полиэтилен. Там было что-то неизбывное, что-то фундаментальное… За аркой была Открытость.
Ханну так влекло, так невыразимо тянуло, но страх был сильнее. Она села по-турецки напротив арки и стала вглядываться в белый мрак, что был за ней. Фаза за фазой перед Ханной открывалась суть вещей, которая была вместе с тем далека и недоступна. Открывалась она будто бы для себя, а не для нее. Самораскрывались невидимые стороны объектов этого сюрреалистического мира: тени домов и существ мелькали вместе с сентенциями, состоящими из перекрещенных шурупов. Словно бы поле присутствия этих предметов расширялось до сознания наблюдателя, но Ханне было тяжело смотреть на это, что, впрочем, объяснимо, поскольку она была всего лишь человеком. Тени были пассивными, словно умирающими в своем живом диве. Они были теми самыми сущностями, которые философы находили на уровне «как таковой». Ханна чувствовала эти мысли, не мыслила ввиду их сложности, а именно чувствовала. Тени или отзвуки длились во времени, продолжались в обе стороны: прошлое и будущее. Время в арке раскрывалось из себя, сочилось непрерывно и страшно, ведь время – это самое страшное явление мира. Но это бытие времени было разомкнутым, самоотверженно показывало себя самоотверженной же созерцательнице, притом с неизвестным исходом. Этот анонимный мир арки завораживал, схематизировался наново с каждым новым выплывающим явлением, умирал и возрождался в исчезающей точке своей концентрации. Точка не была ограничена горизонтом, она сама являлась следом, который был всегда выше любого горизонта; прото-данность – вот какова была форма данности того, что носилось в Арке. Оно было возвышенным, предвосхищающим любой масштаб чувств. Мысль об этом не делила видимое и видящего, она была следом видимого и видящего, словно отпечатками волн и рук на песке. Смерть – она одна объясняла происходящее и имела хоть какой-то смысл. Освобожденное взглядом Ханны невидимое становилось по-настоящему реальным, и чем шире было невидимое, тем очерченнее осуществлялось видимое. Видимое было не самодостаточным, Ханна ощущала это. Все эти лица и значки были лишь маской невидимого и открытого. То, что было в арке, было и самостоятельным, и зависимым от взгляда одновременно: взгляд очерчивал реальную форму, в ней было заключено самостоятельное невидимое, не касающееся чьего-либо опыта. Опыт для Ханны был главным, она смотрела и видела, как невидимое становится видимым. Наброски становились полной картиной и вновь испарялись в многообразии следов или теней. Порыв, слепая возможность выхода и полная гибель выходящего, экстаз – вот что было основным в арке: все изнутри нее рвалось наружу, хотя и не в полную силу. Ханна начала думать, что это не совсем та Арка, которую ей нужно видеть, но и понимала, что видеть настоящую арку ей запрещено. Этот суррогат и так выдавал мириады идей – ей можно ограничиться им. Позиция девушки не давала объяснений, она давала лишь смутные очертания, но она и так уже успела ощутить, что перед ней изначальность, расколотая (мертвая) и одновременно живая. Все фигурки в арке были и живыми, и мертвыми, поскольку были тенями – чем-то средним.