Альберт согласился, и они собрали всех пациентов в гостиной за большим столом и раздали им бумагу с карандашами.
– Нарисуйте свою мечту, заветное желание. И расскажите небольшую историю, связанную с ним. У вас полчаса, – распорядился Петерсон.
Все принялись сосредоточенно рисовать, и только Эмма сидела, сгорбившись, со скорбным выражением лица.
– Эмма. – Психиатр подсел к девушке. – Что же ты не рисуешь? Неужели ты ни о чем не мечтаешь?
– Моя мечта всех убьет, – сказала Шепард. По спине Коула пробежал холодок.
– Все равно попробуй, – улыбнулся он.
Доктор Петерсон отсел от девушки, и та со вздохом начала рисовать. После того, как все закончили, Коул и Альберт приступили к тренингу.
– Бриджет, – обратился психиатр к девушке с кудрявыми волосами и носом-пуговкой, – что нарисовала ты?
Бриджет развернула рисунок, там был американский флаг, солнце и луна.
– Я мечтаю о мире во всем мире, – ответила она. – Гармонии в душах американской молодежи.
– А ты, Кристина? – спросил психиатр у Кальтенбруннер.
– Стать супермоделью и печататься в модных журналах, – сказала шестнадцатилетняя девушка – самая младшая из пациентов.
– Дэвид? Фрэнк?
– Я мечтаю основать рок-группу, – поделился Дэвид. – Путешествовать по миру и сколачивать бабки.
– Стать ученым-химиком, – рассказал Фрэнк. Сидевшая рядом с ним Эмма улыбнулась.
– А ты, Ханна? – неожиданно спросил у Ханны Альберт.
На рисунке Ханны был зачеркнутый ключ.
– Никогда не знать ответов, которые не могу понять.
– Вот видишь, – шепнул Альберту на ухо друг, – интеллигентная особа.
Тень Ханны довольно долго отбрасывалась на ковер и прожгла в нем зеленый рисунок. Все обратили на это внимание, но ничего не сказали.
– А Эмма что нарисовала? – Марк попытался взглянуть на рисунок Эммы, но та его прятала.
– Эмма, – обратился к ней доктор Петерсон, – поделись с нами своей мечтой.
Девушка со вздохом развернула рисунок. На нем была арка, за которой сияла звезда.
– Я хочу, чтобы все вы оказались там.
Доктор Петерсон глядел на арку со звездой, размышляя о том, что Шепард стоит прописать дополнительную дозу галоперидола. Альберт изучал рисунок как человек, учившийся в художественной школе и поэтому понимающий, что Эмма рисует невероятно.
– Ты училась рисовать в детском доме? – спросил он.
– Да, – был ответ. – Я самоучка.
– Должен сказать, что у тебя талант, – искренне похвалил девушку Шнайдер.
Эмма промолчала. Часы на стене пробили полдень.
Остальные поделились своими рисунками, и тренинг закончился воодушевляющей речью Петерсона о том, что нужно беречь свою мечту. Он оставил пациентов играть в бридж до обеда, и вместе с другом отправился в свой кабинет.
– И что думаешь насчет Шепард? – спросил Коул.
– Рисует потрясающе. Даже не скажешь, что низкий балл по Айзенку… Ладно, связи здесь особой нет. Я хочу сказать, что ты зря о ней так отзывался. Она правда талантлива. Жаль, что оказалась в психиатрической больнице, а потом здесь. Отпусти их…
– Ты к ним слишком мягок, – заключил Коул, словно не слушая друга. – Тренинг я затеял, чтобы побольше узнать о том, что в душе у Шепард. Она совершенно мне не дается… Ты понял, что она нарисовала?
– Нет, но вроде бы вы расшифровали пятидесяти пяти конечную звезду, возможно, Эмма нарисовала именно ее. А арку расшифруете потом: к вам поступают очень разные символы. Эмма с Ханной разговаривали об этом, но я так и не понял, что за арка и что за существа.
– А эта странная зеленая тень у Ханны Розенфельд? Что ты как гость думаешь? – спросил Коул.
– Понятия не имею, что с ней делать. Главное – девочке она не вредит.
Они сидели с задумчивыми лицами. Из кондиционера хорошенько дуло, так, что было даже прохладно. Пациентам было бы интересно узнать, что там на улице. «Они не видели солнца уже много месяцев», – твердил про себя Петерсон. – «Им нужно выйти на улицу, но я не могу их отпустить! Они воспользуются шансом и сбегут, и мой проект полетит к чертям собачьим… Нет, их нельзя выпускать! Нельзя говорить им, что сейчас теплая осень, иначе поднимут бунт». Но мысли в голове доктора менялись очень быстро, и вскоре он стал задумываться над тем, что пациентам и правда нужно погулять.