– Ты хотя бы выпускай Ханну и Эмму немного походить по лесу, под охраной конечно, – словно угадав мысли друга, сказал Шнайдер. – Они здесь самые несчастные, согласно моим наблюдениям.
– Они где-то во тьме. Им нужно солнце. Им нужно солнце, – словно в бреду повторял Петерсон.
С дрожащими руками Коул отправился к пациентам, которые все еще играли в бридж, и отозвал Эмму и Ханну.
– Хотите на воздух? – спросил он шепотом.
– На воздух? А можно? – широко улыбнулась Розенфельд.
– Можно, только вам двоим.
Девушки надели уличную обувь, к которой не притрагивались уже, должно быть, дольше, чем полгода, и протопали за доктором на задний двор клиники, спустившись с четвертого этажа на первый. Теплый воздух приятно обдал лица Эммы и Ханны, в ноздри им ворвался запах осени. Деревья были зелеными, небо – ярко-голубым, а солнце гладило бледные от его отсутствия лица. Девушки сели на траву, Ханна пригладила свою длинную шерстяную юбку. Доктор Петерсон расположился с ними рядом.
– Эмма, тебе нравится на улице? – спросил он.
– Не знаю, мне все равно, – хрипловато ответила Шепард.
– Почему ты так безразлична к миру? – задал вопрос доктор.
– Потому, что мир безразличен ко мне.
– Неправда.
Эмма взглянула в глаза Коула и увидела в них что-то странное, ускользающее. Он уже, кажется, забыл о первом дне, когда познакомился с ней в другой клинике, откуда ее убрали как неизлечимую. «Эксперимент?» – спросила ее лечащая врач. – «Берите, она все равно никогда не придет в себя».
Ярко-аквамариновое небо с мягкими, уютными перышками облаков опрокидывалось на поляну, а у девочек захватывало дух от того, что они наконец оказались снаружи.
– Почему это вы только нас выпустили? – спросила Ханна. – А как же остальные?
– А что тебе до них? Вы – особенные, девочки. Поэтому вот вам привилегия.
– Что-то вы подозрительно добрый, – покосилась на психиатра Эмма, протирая сонные глаза. – Это ваш друг вас надоумил?
– Ты – не следователь, не подозревай меня, – отшутился доктор. – Мой друг к вам очень добр, даже чересчур, но эта идея пришла ко мне сама. Вы правда давно не видели мира. Я, должно быть, не прав, что прячу вас. Вы прячетесь от мира в целом из-за своих диагнозов, а я еще и дополнительно закрыл вас в бункере.
– Тогда выпустите и других, – взмолилась Ханна. – Они тоже хотят дневного света! Пожалуйста…
– Хорошо, посмотрим на ваше поведение, – скептически произнес психиатр.
Девочки вернулись в гостиную, но решили разойтись по палатам и отдохнуть перед обедом от впечатлений, к количеству которых они не привыкли: выход на улицу для них, запертых на многие месяцы, было настоящим приключением. Ханна рухнула на кровать и тут же задремала, а Эмма лежала на полу головой под кроватью и ковыряла обивку матраса. Игра всем надоела, Оливия кончила читать книгу и лежала в палате, смотря в потолок.
– Где вы были? – вдруг спросила она.
– На улице.
Девушка чуть не подскочила на месте.
– Серьезно? Я тоже хочу, да и остальные хотят тоже! С чего бы Петерсон такой добренький?
– Не знаю, сказал – мы особенные. Но Ханна попросила и за вас.
«Ливия» тяжело вздохнула. Она скучала по семье, особенно по отцу и тетушке. Тетушка любила походы; однажды они посетили горы в Колорадо, и там Оливия вывихнула ногу, споткнувшись о корягу. Девушка вспоминала этот день, вспоминала сплав по реке, окруженной каньонами медных оттенков, рваные облака, сквозь которые, как сквозь марлю, процеживались золотистые лучи. Скоро ли она окажется дома?
Позвали на обед, и пациенты поплелись в столовую. Работники раскладывали тарелки с едой, а члены «клуба Электрошок» молча стояли в дверях.
– Я хочу быть похожей на Клаудию Шиффер, – поделилась Кристина Кальтенбруннер с Бекки Блэквуд. – Стану постарше, – покрашусь в блондинку.
– Ты легкомысленная, – пожурила ее Блэквуд. – Я вот на ученых равняюсь, а не на звезд с обложки. Ученые делают важные открытия, и вообще они очень умные.