– Осуждаешь меня? А ты сам, когда мы встретились в общей компании, не говорил, что обожаешь загадки? – возразил на это Петерсон.
– Вообще-то я имел в виду судоку, – поправил его друг. – Я отлично его разгадывал, а еще играл в шахматы. Ну, ты знаешь. А еще сознание. Сознание – самая большая загадка из всех существующих на земле. Психоанализ – тонкая работа, ты бы тоже мог поучиться…
– Поучиться у тебя? – кипятился Коул. – Извини, но я все-таки ученый и медик. Жизнь научила не отступать.
На заднем фоне вырисовывалась греческая буква «Омега», вписанная в круг. Через пять минут – с расходящимися от нее лучами, которые перекрещивались с линиями круга. Лучей было шестнадцать.
– Посмотри, шестнадцать! Их столько же, сколько крестов! – в восторге восклицал ученый.
– И ты до сих пор не знаешь, что это значит, – развел руками гость.
– Главное – что они есть! Рисунок более сложный, чем кольца, но более простой, чем шестнадцатиконечная звезда… Я не вижу логики…
Коул заходил вперед-назад, пощипывая свою треугольную бородку.
– Логика… За всем этим стоит какая-то логика… Но какая?
– Эй, успокойся. Пошли присядем, выпьешь «Эвиан», вода тебя приведет в чувства. – Альберт положил руку на плечо друга, обеспокоенно вглядываясь в его бегающие глаза.
– Ты как всегда прав, прав… – выдохнул Коул. – Пациентов после того, как очнутся, отвести в палаты.
Медбратья и медсестры кивнули.
В кабинете доктора Петерсона было душно, и Шнайдер распахнул окно, а потом налил другу чистейшей воды, привезенной из Альп. Психиатр алчно выпил весь стакан, а потом плеснул себе сам. Спина была мокрой, на лбу выступила испарина, но в глазах вновь обитало миролюбие и безбурность.
– Завтра я еду обратно в Спрингфилд, к жене. Давай сегодня вечером сходим в ресторан, отпразднуем твой выигрыш? Ты как, а?
– Да, мне пора развеяться, – согласился психиатр. – А то так совсем невротиком стану.
– По Фрейду ты и есть невротик, – невозмутимо парировал Шнайдер. – Вечно ищущий невротик с фаустовским характером.
Оба улыбнулись и чокнулись стаканами с «Эвиан».
***
Петерсон проводил друга на вокзал и решительно взялся за расшифровку шестнадцати крестов, которые он соотнес с тем же количеством лучей от буквы «Омега». Он полагал, что в символах, возможно, заключена формула вещества из кристалликов пациентов, но веских доказательств не имелось. Он был удивлен, что «жертвой» Эммы на этот раз была не Ханна, и понял, что девушка умеет подключать не только свою подругу, а значит, возможно, он сам сможет поучаствовать в ритуале. Вот только как расположить к себе Шепард, чтобы она согласилась? Доктор быстро сообразил, что через Ханну. «Пожалуйста», – просил он Ханну. – «Расскажи, что ты видела!» Ханна Розенфельд держала рот на замке, словно военнопленная. Тогда психиатр позвал в кабинет Оливию.
– Мисс Делапорт, расскажите мне, что вы видели во время сеанса: вы – моя последняя надежда, – улыбнулся психиатр во все тридцать два зуба.
Оливия пересказала события в мельчайших деталях.
– А какой формы был этот мальчик после превращения? – Коул аж поднялся со своего кресла от любопытства.
– Как роликовые каталки: зигзаги вверх, вниз, потом снова вверх.
– Они же… похожи на эту букву, правда? – Он придвинул к девушке изображение литеры «Омега».
– Да, очень, – призналась девушка.
«Буква выражает главное событие, происходящее при ритуале?»
– А видела ли ты там арку и кольца?
– Нет, – ответила она.
«Значит, все это видит только Ханна?»
– Давай сделаем вот что: попробуй выведать у Ханны, видела ли она арку, кольца и многоконечную звезду. Только попробуй спросить ее так, чтобы она ответила, не заподозрив, что я тебя подослал. Ты хорошо с ней общаешься?
– Довольно неплохо, но мы почти не разговариваем…
– Будет отличная тема для беседы. Твоего ума хватит для такой задачи. Даю два дня. Справишься?
– Справлюсь.
И тут Коул заметил, что тень Оливии теперь стала точно такой же, как у Ханны.