– У тебя тень зеленая… – протянул он недоуменно.
Оливия обернулась и заметила, что это и правда так. На стене кабинета доктора разворачивались красивые зеленые узоры, которые прямо-таки впечатались в стену.
– Зато красиво. И главное, что не вредно, – сделала вывод девушка. – Мы с Ханной особенные.
Оливия вышла из кабинета, ощущая себя шпионкой из кинофильма. Честным ли будет такой поступок по отношению к ее соседке – Ливии было все равно. Она обожала секреты, но теперь, получив секретное задание, начала относиться к ним более лояльно, слегка помучившись совестью. Почему бы и не сообщить доктору Петерсону? Он – врач, а значит не может навредить. Он никогда не сделает Эмме и Ханне гадость.
Эти миры были любопытны, Оливию они вовсе не пугали, и она хотела побывать там еще раз. Конечно, тот музыкант был жутким, но этот мир – он такой… красочный! Вот бы Эмма отправила ее, Оливию туда еще раз…
На посту уставшая Джорджия ела сэндвич, а за столом шла «Монополия». Семеро игроков пытались нажить капиталы. Ханна по обыкновению сидела в углу и читала свою поэзию. Оливия однажды ознакомилась с Целаном, и стихи ей полюбились. Правда, лень и пение в голове брали верх, и девушка обычно читала что-то попроще.
– Ханна, пошли играть!
Это был веснушчатый Марк. Ханна молча поднялась и села за стол. «Монополия» увлекла ее, и девушка забыла про книгу.
Оливия присела рядом и стала наблюдать за игрой. «Ну как же мне с ней заговорить?» – терзалась она. – «Явно нельзя при всех. А если Ханна заподозрит что-нибудь? Нет, нужно подождать, улучить момент».
– А ты что стоишь? – спросил Марк, обернувшись на Оливию. – Играть иди!
– Не хочу, – ответила девушка.
«Ханна любит Целана, надо спросить ее о каком-нибудь из стихотворений».
Было двенадцать дня, когда «Монополия» закончилась, и все, кроме Ханны и Оливии, разбрелись по палатам – дремать. Ханна Розенфельд уж было хотела встать с диванчика, повинуясь смутному чувству единения с остальными, но Ливия остановила ее.
– Прочитай мне любимое стихотворение Целана. Можно?
– Можно, – безразлично ответила Ханна.
Осень кормлю с руки опавшим листочком: друзья, мы –
вышелушиваем ядрышки времени, учим ходить их:
но опять в скорлупу укрывается время.
В зеркале грезит
во сне воскресенье,
и губы не лгут.
Мой взгляд поднимается медленно в сердце твоё,
мы смотрим на нас,
мы темно говорим,
мы любим друг друга, как память и мак,
мы спим, как вино в перламутровых створках,
как море в кровавом сиянье луны.
Мы обнявшись стоим у окна под взглядами улиц:
это время познанья,
когда камень раскрыться готов, как бутон,
и под сердцем стучится дитя.
Это время, в котором рождается время.
Это время.
– О чем оно?
– Ты когда-нибудь смотрела на часы до помрачения рассудка?
Оливия вспомнила, что в детстве слышала разговоры в тиканье часов.
– Нет… Но мне казалось, что они живые.
– Стихотворение именно об этом, – заключила Ханна.
– Странно, что я раньше с тобой мало разговаривала: ты казалась мне слишком… недоступной что ли. Ты умнее меня. А я всегда завидую умным людям. Пытаюсь читать книги, чтобы стать умнее, но в голове это проклятое пение… – протянула Ливия.
– А разве ты не считаешь его красивым? – сладострастно взглянула на собеседницу Ханна.
– Оно как время: быстрое, а потом плавное, и страшное…
– Темно говоришь.
Расположившись на пухлом диванчике полубоком и лицом к собеседнице, Ханна снова обняла колени. Ее балетные ножки в домашних чулках ходили ходуном, она все никак не могла устроиться удобно.
– Слушай, а тебе снятся сны? – вдруг спросила Оливия Делапорт.
– Снятся, но я их забываю почти сразу. А что?
– Эмма, когда просыпается, часто вскрикивает. Она не рассказывала, что ей снится? Я беспокоюсь за нее, а сама она неразговорчива…
Ханна задумалась.
– Она однажды рассказала, что в пять лет ей привиделась долина, а над ней – вращающиеся кольца. Она решила, что это ангел, и рисовала их всюду. Она говорила, что сны дают ей прозрение. В снах-де весь мир заключен. И Целан живет в вечном сне. А еще она считает, что мы – единственные слышащие существа на земле. Мы – ну, то есть, наш клуб «Электрошок».