– А почему? Разве другие люди глухи? – удивилась Ливия.
– Глухи, слепы и немы, – ответила Ханна. – Так говорит Эмма.
– А она кто – пророк?
– Она и себя считает слепой, вернее, не слепой, а, скорее, подслеповатой. Она что-то видит.
«Видит» прозвучало так значительно, что какая-то малюсенькая частица сознания Оливии стерлась в порошок и осыпалась наземь.
– А что именно? – осторожно спросила Оливия, стараясь не выдать своего обусловленного указанием доктора интереса. В эту же секунду она поняла, что и так хотела пообщаться с Ханной, ведь она – первая, кому удалось попасть в миры Эммы.
– Сияние. Она видит то, что несет смерть, что-то, неописуемое ни на одном языке. Для этого нужен свой язык. Я видела знаки, состоящие из шурупов.
– Я тоже, тоже их видела! – искренне изумилась Оливия.
– Значит, на этом языке и выражено сияние.
– А что именно сияет?
– Без «что». Просто сияет. «Что» здесь неуместно, – многозначительно сказала Ханна Розенфельд, подняв вверх палец.
Помолчали.
– А что за кольцо Эмма все время носит на руке? – вдруг спросила Ливия. – Мне она ничего про него не рассказывала.
– Не имею понятия. Ей нужно время. Время – все, что у нее осталось. Мы с миром – одно и то же. Есть только мы с миром и иной мир. Ты видела людей в огромных респираторах?
– Видела.
– Они и есть жители иного мира. Эмма рассказывала мне о нем. Вот они и правда разговаривают, их язык такой красивый… а мы постоянно болтаем, не понимая, что немы.
Оливия посмотрела на часы. Ей показалось, что стрелки не двигались. Книги омертвело лежали на полках, Бренда листала дурацкий женский журнальчик.
– Ты заметила, что уже никто не глядит на свои тени? – внезапно подала голос Оливия Делапорт.
– Мы все устали, – был ответ. – Эмма отобрала у меня, и у тебя тень. Это очень травматично.
После обеда и процедур доктор Петерсон решил вывести всех пациентов в лес, подышать. Компания дружно и бодро оделась, и выбежала вслед за психиатром, чтобы насладиться теплыми осенними деньками.
– Осень! Настоящая Нью-Йоркская осень! – кричала от радости Кристина. Бекки обнимала всех, Марк от безделья срывал иглы с ветвей елей. Горячее рыжеватое солнце щедро кидало лучи в лица пациентов.
Эмма единственная не выбралась за пределы своей палаты, лежа ничком и ковыряя обои. Дырка уже была приличной, девушка прикрывала ее одеялом. Опять много. Субстанция в голове все чаще принимала облик навязчивого соседа. Девушке не хватало ума, чтобы описать суть всего того фундаментального, что наполняло ее черепную коробку вместо мозга; она ощущала, словно мозг превратился в картонный лабиринт, по которому катался тяжелый шарик ртути. Смешанность, но гетерогенность; что-то несоединимое, конгломерат болезненных очертаний и заостренных углов. То, что она ощущала, нельзя было описать разумно, человеческими понятиями; оставалось лишь чувствовать некую интуицию, зараставшую сахаром. «Если бы мои родители не отказались от меня – все было бы иначе», – размышляла Шепард. – «Они смогли бы описать все, что происходит в моей голове… И все же нужно самой привести все в порядок».
Она встала, вышла из палаты и уселась за стол с ручками и карандашами, чтобы писать.
«Итак, кто они? Это существа, которые хотят уйти в арку, чтобы умереть. Я видела такой сон в детстве, там были и арка, и эти существа. В их мире есть ангелы, они создают их из мумий, потом что-то им зачитывают. Есть и яйцеголовые, они – бывшие жрецы, точнее призраки жрецов. А жрецы проводят какие-то опыты для того, чтобы создать арку. Но это не настоящая арка, какова настоящая – я не знаю. Помню, что видела в галлюцинации кристалл, из которого сочился синий напиток, который они пьют, чтобы умереть. Я видела, как существа поедают пепел умершего собрата. Оливия рассказывала об этом ритуале. То есть, у них есть два ритуала смерти: через напиток и через арку. Интересно, почему они так хотят умереть? Видимо, это их философия – философия смерти. Почему они поклоняются еще кольцам? Этого я не знаю тоже. И почему у Ханны и Оливии зеленые тени? В виде молний к тому же. Эти молнии я когда-то видела в галлюцинациях, они – прародители всего живого».