Пациенты вернулись в гостиную, а Эмма тут же схватила листок и побежала в палату, чтобы спрятать его в наволочку.
Только Петерсон направился в кабинет, как к нему подлетела Оливия. Он поманил ее за собой.
– Доктор Петерсон, я уже поговорила с Ханной.
Девушка передала разговор психиатру.
– Ловкая ты, Делапорт. Молодец, – похвалил он.
«Но разве это поможет?»
Коул попытался соотнести арку и кольца с какими-нибудь греческими буквами. «Нет, все не то!» – сокрушался он. – «А что, если Шепард права? Что, если все мы слепы? Что если это какое-то иное измерение? А если наше – всего лишь симулякр?» От перенапряжения у психиатра заныла голова. «Я схожу с ума», – закурил он, откинувшись в кресле. – «Этот эксперимент сведет меня в могилу, или как минимум я окажусь пациентом вместо них… Разве шизоанализ не говорит о том, что мнение пациента равноценно моему? Это приведет меня к катастрофе».
Он вновь взглянул на картину Поллока. Эти абстракции приглянулись ему сразу, и он не задумываясь повесил репродукцию в своем кабинете. Словно Поллок рисовал сознание… Сознание без рассудка. Кольца и Арка олицетворяют невыразимость человеческого сознания. Выспренные символы выспренного мира. Сознание – это мир, который нельзя концептуализировать, он не сводится ни к одному обобщению, и одновременно потрясающе всеобщ. Арка – это портал в смерть…
Психиатр очнулся от того, что понял, что с ним разговаривает некто невидимый. Чьи это мысли? Откуда этот ксилофон? Сюрреализм. Он спит? Рассудок его сделал мертвую петлю и остановился перед самым падением. «Я сошел с ума и не могу понять, в реальности я или во сне…» Почему-то доктора стала беспокоить палата Эммы, и он быстрым шагом направился к ней.
Девушка все так же лежала ничком. Доктор дотронулся до ее плеча.
– Эмма, что ты делаешь со мной?
Отчаяние сквозило в его надтреснутом голосе.
– Что ты прячешь?
Он стремительно раскрыл одеяло и увидел дыру в обоях.
– Немедленно прекрати! Через нее я слышу…
– Что слышите?
Этот вопрос был задан неумолимо спокойно. Девушка словно не осознавала, в чем причина такого поведения психиатра.
– Нельзя слышать чужие мысли через дырку в обоях. Вы – врач, не занимайтесь ерундой.
Голос Эммы был словно металлическим, он ударил Коула наотмашь. В панике он помчался в кабинет и судорожно выпил полстакана бренди. Алкоголь приятно лился в пищевод, давая успокоение и расслабление. Голоса прекратились.
Оливия сидела по-турецки и смотрела на Эмму. Ее зеленая тень разъедала стену.
– Тебе дурно?
Кажется, Шепард не сразу услышала звук чужого голоса.
– Хочешь еще раз в путешествие?
Ливия слегка опешила.
– Путешествие? Давай!
– Спасибо, что соглашаешься.
Взгляд Эммы выражал смирение и радость. А Оливии было просто очень любопытно.
Они сели на кровать Эммы, предварительно посмотрев, где медсестры. Сидевшая на посту Джорджия ела пирожок. Они закрылись одеялом, сцепив руки в ритуальном жесте. Ливия принялась смотреть на свою тень от ноги.
«Лямбда».
Оливия оказалась в избушке, по ее углам висели иконы, в которых теплилась тревога. Иконы без лиц глядели на девушку глубинно и слегка насмешливо. Перекрещенные балки смотрелись костьми, пыль скользила по полу слоями серого блеска. Оливия поднялась с пола и осмотрелась: свечи пританцовывали, освещая комнату нервными бликами, тени скакали по стенам. Девушка отворила дверь во двор – и увидела зеркало, окруженное деревьями-воспоминаниями. Суковатые стволы некоторых из них семейственно врастали друг в друга. Оливия ступила на дорожку – и тут же ей в щеку врезалось какое-то насекомое. Это оказалась моль с тяжелыми крыльями, она едва подергивалась на земле.
Оливия решилась протереть зеркало. Она повозила рукой по пыли – и в изумлении увидела себя в маске из тяжелого пластика. Ливия ощупала свой рот и подбородок – и не ощутила ничего. Но зеркало упрямо показывало, что маска есть. «Я стану такой же, как они?» Девушка, испугавшись, забежала обратно в избушку. Но там были точно такие же пустые иконы, которые сильно пугали. Не помня себя от страха, Ливия вновь понеслась к зеркалу. Маска была на месте, зеркало показывало ее точно так же четко, как и минуту назад.