У Эммы был жар. Джорджия меняла холодные компрессы на ее лбу. Девушка лежала, не двигаясь, словно припав к источнику болезни и жадно пив из него. Оливия тоже чувствовала себя нехорошо и поэтому не вылезала из-под одеяла. То, что она видела, приносило дрожь в коленях; эти ситуации вытащили из чьего-то кошмарного сновидения, она словно бы видела чей-то сон как кинофильм, еще и играя в нем главную роль. «Если, – сказала она себе, – я выберусь из клиники, – никогда не зайду в церковь». Иконы в той избушке напугали сильнее всего, и эти знаки, выведенные красным мелом на стенах, маска на ее лице… Это превышало всякую мысль Ливии. Загадочные Арка, многоконечная звезда и кольца, которые ей, наверное, только предстоит увидеть, настораживали и пугали все больше. Эмма рассказала ей о мире, который Оливия видела, ей стало слегка более понятно. Но что это за зеркало? Его видела и Ханна. Там были буквы, как в книге. Эмма рассудила, что это что-то вроде книг у тех существ.
Ханне стало легче. Отсутствие путешествий радовало ее как, наверное, ничто не радовало за всю ее жизнь. Тень стала чуть более светлой, зеленые молнии не так сильно разъедали стены. Те сюрреалистические образы, что она видела, дарили одну лишь боль и смущение души; избавившись от них, девушка читала любимую книгу; чего-то более масштабного, чем Целан, она не знала и не видела, поэтому оставила надежду искать в других книгах то, что находила в этой.
Стоять – в тени от следа
раны в воздухе.
Ни-за-кого-стоять, ни-за-что,
неопознанно,
за тебя
лишь.
Со всем, что вместимо там,
и помимо
слова.
Ханна не могла вместить в свой разум то, что видела. Даже ее интуиция сдавалась, играя вхолостую. Избыток – вот что видела она. Она стояла перед открытостью, которая была тогда в Арке, ноги несмело подкашивались, а руки дрожали. Не хватило бы души, чтобы вместить то, что было этим горячечным видением. Может быть, в Арке было небытие? Девушка понимала, что описать не выйдет, как бы она ни старалась, но рассудок ее все равно, будучи рожденным с такой целью, не останавливался в своих поисках. Ощущение было похоже на компас, беспрестанно вертящийся и ищущий север. И ни один полярный гонец не смог бы рассказать ей о том, с чем она столкнулась.
Около девяти утра пришел доктор Петерсон, который все же смог выспаться и ощущал себя довольно сносно. Он решил свозить пациентов на экскурсию в пригород, подальше от бункера. Еще вчера он заказал автобус и теперь ждал того, как округлятся глаза его питомцев, когда они узнают, что их выпускают за двери бункера, да еще и так далеко. Возможно, думал он, они хотели бы съездить в город, но там слишком много соблазнов остаться.
– Бренда, как поживают Шепард и Делапорт? – спросил он медсестру, когда та раздавала пациентам свежее белье.
– У Шепард жар, поэтому она не сможет поехать с вами. Делапорт можно растолкать и тогда она проснется.
Доктор Петерсон зашел в палату к девушкам. Обе спали.
– Эй, Оливия, – затряс он соседку Эммы, – просыпайся, у нас экскурсия.
– У нас что? – напряглась Бекки, заправляя подушку в наволочку.
– Собирайтесь, мы едем далеко в лес! Сейчас объявлю все официально.
Ребекка чуть не запрыгала от радости, бросила свою постель и понеслась в гостиную.
– Я решил устроить вам небольшие каникулы, – бодро начал Петерсон, когда собрал всех за игровым столом. – Мы поедем в пригород и там погуляем всласть. Вы уже долго в бункере, вам нужно движение и разнообразие. Собирайтесь, выходим через пятнадцать минут!
– Вот это да! – изумился Марк, когда Коул ушел, оставив пациентов с новостью. – Петерсон выпускает нас погулять! Что с ним? Он заболел?
– Он выглядит неважно, – обеспокоенно произнесла Бриджет.
– Да, с нашим психиатром что-то неладно, но это только нам на руку! – сказал Фрэнк. – Немного разомнемся, а то я уже помираю со скуки.