– Почему? Почему ты никогда не общаешься со мной прямо, а только через других? Почему они видят, а я – нет? Я знаю, но я хочу еще и видеть!
Внутри батареи мерно журчала вода. Эмма прислушалась к этому звуку, он успокоил ее напряженную голову. Правда, маленький червячок отчаяния все равно извивался в ее большом, темном сердце: почему она обладает даром, который не может понять? Почему она не видит эти невероятные миры? Отчего их видят только те, кому Эмма их показывает? Галлюцинации есть галлюцинации, они не передаются. Девушки и вправду видели то, о чем она может только мечтать. Она часто вглядывалась в собственный рисунок: горизонт-арка с многоконечной звездой. Эмма могла поклясться, что ею рисовали в этот момент. Каково это – чувствовать, не имея возможности понять? Каково это – быть близко к сокровищу, не имея ни шанса дотянуться до него? Каково это – быть одаренной одиночкой, которую все считают бесполезной, поскольку она немая? Разуметь тайну без возможности поделиться, ощущать Бога, не имея возможности помолиться, ждать конца, не зная начала. Это больно. Эмма заплакала, по-настоящему и впервые за много лет, давясь горькими слезами. Она обняла свои кривоватые худые ноги и положила голову на колени. Зачем ей этот дар, если она не может побывать там, в этих мирах?
В этот момент в ванную заглянула медсестра. Она подняла Эмму с пола – и неожиданно для нее обняла. Объятие Джорджии было искренним, будто бы она понимала, каково Эмме сейчас, разделяла ее боль. Эмма все плакала, уже навзрыд, а Джорджия поглаживала ее по спине, прижимая к своей огромной груди. Она взглянула в синие глаза Эммы и стала кивать головой, а потом погладила ее по коротким черным волосам, доходящим ей до плеч. Медсестра отвела девушку в палату и угостила шоколадной конфетой из своей сумочки. «Немая поймет немую», – вдруг промелькнуло в голове Шепард. Она улыбнулась медсестре, та улыбнулась в ответ и ушла на пост.
Эмма все чаще думала, почему выбрали именно их, ведь никто в компании пациентов не выделялся ни особенными талантами, ни умом, ни силой. Почему этот мир говорит именно через них, в особенности почему через нее? Неужели в них есть что-то уникальное? Неужели в ней есть что-то особенное? Неужели она живет не бессмысленно? Ей внушали всю жизнь, что она – обычный мешок с костями, который приходится кормить просто потому, что эвтаназия негуманна, – и что теперь? Теперь в жизни Эммы появился смысл, но как с ним обращаться и как сформулировать свою цель – она не понимала. Ею словно управляли могущественные силы, быть марионеткой которых – величайшее благо для смертного человека. Она просто плыла по течению, стараясь не задавать себе вопросы, которые могли бы обрушить ту картину мира, что формировалась в каждом с детства, словно карточный домик. К ним приезжали именитые ученые-биологи, известные хирурги, но никто так ничего дельного и не предположил об их кристалликах в глазах, многие психиатры штатов знали об их положении, но никто так и не выдвинул ни одной мало-мальски удачной гипотезы. Все просто перессорились друг с другом из-за этой проблемы, и в конце концов забыли и о Петерсоне, и о его пациентах. Никому из них не было дано понять того, что она видит.
«Даже мне».
Девушка заснула. Через какое-то время приехали остальные – и тут же уселись за бридж, который им еще пару дней назад смертельно осточертел. Но Ханна оторвалась от коллектива и разбудила Эмму.
– Смотри, что я нашла. Я все же подарю ее тебе: ты – самая несчастная из нас.
Она показала подруге икону. Эмма глянула на Ханну исподлобья с жалостью к себе.
– Вы нашли это далеко от клиники? Дай, я спрячу в подушку.
Она засунула икону под наволочку и улеглась на нее.
– Хорошо погуляли?
Ханна замялась.
– Прости, что не взяли тебя: ты болела. И прости, что больше не путешествую с тобой: у меня совершенно нет сил.
– Понимаю, это тяжело. Мы с миром – это не выразить. Вместо тебя путешествует Оливия, я даже думаю, что у нее получается лучше.
Ханна скрестила руки на груди.
– А как же Целан? Больше не хочешь, чтобы я тебе читала?