Пол начал вибрировать, Ханна уцепилась за алтарь, сбила плохо приклеенный к нему изумруд до боли в локте. Существо издало протяжный визг почему-то с улыбкой на лице – и под ним моментально разверзлась земля. «Нет!» – закричала Ханна Розенфельд, но существо исчезло.
Девушка вышла из церкви и стала ходить по улицам какого-то старинного городка. Дома были причудливо украшены, в садах росли черные цветы. Но смерть яйцеголового беспокоила ее. Она вернулась в храм, увидела стоящую в углу урну с прахом. Один из хористов внезапно подбежал к девушке и заставил ее съесть горсть праха: она кашляла и сопротивлялась, но ее все же накормили, запихав пепел в рот. Зачем?.. Ответ тут же пришел: она оказалась в реальности.
– Нет, нет, что ты сделала, он же умер! Яйцеголовое существо умерло!
Ханна вопила, когда медсестры скручивали ее и Эмму, чтобы развести по палатам. Одеяло свалилось на пол.
– Он жил, он был жрецом, а теперь закончил свой век как призрак, который уже отработал свое. Это неприятно, но он плакал от счастья. Я видела сон об этом. Понятно?
– Нет!
– А ну замолчали обе, иначе хорошая доза транквилизатора – и под себя будете ходить!
Ханна рыдала, как на похоронах. Ей уже собрались ставить укол…
– Нет, Джорджия, Бренда! Они мне нужны, обе!
Это был главный ученый и психиатр клиники – Коул Джордж Петерсон (предпочитал просто «Коул»). Он работал в бункере, изучая голубые структуры в глазах пациентов, а жил в особняке в привычном для всех мире. Он подошел к девушкам и предложил им пройти в свой кабинет, они покорно пошли за ним. Он был рыж, с остроконечной бородкой и слегка зализанными назад волосами, немного сутулился и имел привычку раздавать распоряжения, правда, был весьма трусоват и слезлив, и за желанием командовать прятал свои неприличные для мужчины черты. Он был вдовцом, бездетным, ценил себя за профессионализм и старался всегда относиться к пациентам ответственно. С молодости Коул мечтал стать ученым и изобретателем, создал совместно с программистами аппарат для измерения показателей в мозге его подопытных.
Петерсон отметил, что эмоциональное возбуждение Ханны отразилось на состоянии структур в ее глазах: они, обычно активные (особенно при чтении еврейской поэзии), перестали шевелиться и принимать сигналы. А вот состояние глаз Эммы было ровно противоположным: ее структуры претерпевали метаморфозы, звенели, словно колокольчики или ксилофон. Но что девушки делали вдвоем в палате Эммы?
– Эмма, ты обидела Ханну? – поинтересовался доктор.
– Да, но мы уже помирились, – честно соврала Эмма.
Местный «доктор Локриан»[1] отметил, что взгляд Эммы не выражал абсолютно ничего. Он был пустым, как у человека с тяжелой многомесячной депрессией. Она будто пережила эмоциональную травму. Что же у них случилось с Ханной Розенфельд?
– Эмма, ты уверена, что у вас с Ханной все хорошо?
– Да, доктор Петерсон, – спокойно ответила девушка, опустив глаза в пол.
– А вот я не уверен, – продолжил Коул. – Что вы делали в палате под одеялом? Расскажешь мне?
Шепард подняла голову и посмотрела на врача. Ее лицо за доли секунды показало боль, страх и какое-то религиозное смирение, словно принятие собственной нелегкой доли. Доктор слегка прищурил глаза и улыбнулся, стараясь придать лицу как можно более дружелюбное выражение.
– Вы с Ханной принимали сегодня лекарства?
– Принимали, – ответила Эмма.
– А как с музыкой, которую вы слышите? Как ваши глаза?
– Я ничего не слышу. Стойте…
Эмма вздрогнула, швы на лице стали болеть.