– Они отвергли тебя официально?
– Официально!
– Ну, что ж… Не оценили твоего творческого запала и мастерства. Им же хуже, Коул.
– Это важный журнал, на них последняя надежда. Больше никто меня не послушает, никто! А еще они отозвали мою рекомендацию в академии наук. Вскоре у меня могут отнять помещение, пациентов придется отпустить.
Шнайдер задумался.
– Альберт, не молчи!
– У тебя есть загородный дом. Отвези их туда, посели у себя. Если отберут бункер – можешь изучать их на дому. Или… Я могу попросить одного преподавателя, чтобы заступился за тебя…
– Не поможет: они отберут у меня все! Все отберут, понимаешь?
– Так, не кричи, успокойся, сделай глубокий вдох и выдох. Аппаратуры у тебя не будет, украсть не получится… Тогда займись дескрипцией их поведения. Хоть чем-нибудь займись, чтобы пережить эту ситуацию… Ладно, ко мне уже пришли, созвонимся завтра, хорошо?
Коул повесил трубку. Загородный дом… Чем не идея? Нужно нанять тот же автобус, что возил их в поход, и перевезти пациентов. Но это план «Б», никто еще не отбирал у него помещения. Это на крайний случай.
Бункер Коул не арендовал, но работал здесь по контракту с научным сообществом, которое только что его отвергло. Пациенты не жили в больнице до появления Петерсона, а значит можно устроить все так, чтобы родителям некоторых из них казалось, что состояние их детей ухудшилось, что навещать их нельзя… На этой неделе планировалась встреча с родственниками, и Коул решил вести себя как можно более спокойно и невозмутимо. Потом, все потом… Он потер руки и закрыл почту.
В гостиной Ханна снова читала Целана Эмме. Девочки помирились и решили больше не ссориться. Эмма извинилась, и Ханна простила ее.
«Не обманывайся: не эта последняя лампа вдруг стала давать больше света – просто темнота вокруг нее углубилась в себя».
«Я это, я,
я лежал между вами, я был
открыт, я был
слышим, я вам тикал навстречу, ваше дыханье
слушалось, я
это все еще я, вы
ведь спите».
– Это последнее стихотворение про тебя, – сказала Ханна.
Эмма задумалась.
– Слишком красиво для меня. Я гораздо проще.
– Но ты сама говорила мне, что мы спим, а ты открыта. Ты говорила мне что-то об открытом. А что открыто, кстати?
– Все открыто, – ответила Эмма Шепард. – Каждая вещь невыносимо открыта. Я ощущаю это каждый день. Это звуки ксилофона в моих костяшках. Вещи будто затягивают меня в себя, будто засасывают, как в болото, становятся ярче, чем восприятие. Я рада, что теперь могу хотя бы примерно сформулировать свою мысль. Спасибо тебе и Целану. Он же умер в концлагере?
– Нет, он выжил. Всем назло.
– Хватит читать, вы, книжные черви! – К девочкам подсел Хэнк. – Пойдемте играть в «Монополию!»
Девочки оставили книгу и отправились играть.
– Вы же не обижаетесь на Эмму? – спросила Ханна у соседей.
– Не знаю, это было жутко, – призналась Кристина. – Но я думаю, что ты не со зла.
Шепард кисло улыбнулась.
– Это не мои слова. Простите.
Кальтенбруннер неожиданно обняла Эмму, та едва ощутимо ответила.
– Ты – самая несчастная из нас. – Кристина положила ей руку на плечо, разорвав объятие.
После обеда и процедур Эмма вновь почуяла, что много, и позвала Оливию в путешествие, та отказалась, аргументировав это усталостью. Тогда девушка подошла к Кристине.
– Путешествие? Ух ты! Давай! – наивно согласилась та.
Они отправились в палату Эммы на кровать, за ними засеменила Бренда, затем она очнулась и побежала за Петерсоном.
– Бери меня за руки, когда мы накроемся. Следи за тенью. Я буду цепляться за нее пальцами и забирать: только так ты можешь попасть в этот мир.
Кристина Кальтенбруннер послушно выполнила все действия, и принялась смотреть на тень от ноги. Ксилофонные звуки ударяли по ее костяшкам, встраиваясь в пятерню.
«Омикрон».
Кристина очутилась в погребе, уставленном банками и ящиками. Она дернула за ручку над собой, затем догадалась, что ее нужно поднимать вверх. Вылезла из погреба, поставив тяжеленные коробки друг на друга. Она была в монастырской трапезной. Квадратные окна пропускали слабый дневной свет, все вокруг было из камня, не считая обеденного стола – тот был деревянным. Кристина обнаружила, что одета в красивое кукольное платье, о котором с детства мечтала. Она даже покружилась на месте, наблюдая, как подол взвивается от движений.