– А зачем ты вообще это делаешь? Зачем погружаешь? Скажи как можно более ясно, – успокоившись и выдохнув, спросил врач.
– У меня в голове какой-то избыток, он заставляет меня… – начала Эмма. – И ворую я от этого. Это энергия, чужеродная, словно из иного мира. Она поселилась в моей голове давно, еще с детства. Словно что-то выпуклое и плотное поселилось во мне, оно мешает мне жить. Его нельзя выдержать, оно как тень вещей. Оно как прозрачная, тяжелая ткань на окне.
Петерсон задумался:
– Мы можем что-то сделать?
– Не знаю. Таблетками это не вылечить.
Эмма опустила глаза в пол и стала рассматривать свои тапочки.
– Ты можешь сдерживать это?
– Пыталась, но это слишком тяжело. Мне все равно нужно отложить часть в другого человека. Иначе я разорвусь изнутри.
– Физически?..
Психиатр спустя секунду понял всю глупость вопроса.
– Морально. – По щекам Шепард продолжали течь слезы.
– А можно ли как-то вымещать твой избыток, не вредя другим?
Девушка подняла на доктора уставшие синие глаза.
– Я пыталась. Мне нужны люди.
– Давай тогда я буду твоей жертвой. Не делай больше больно девочкам, я готов терпеть все – лишь бы они были в норме. Кстати, а почему ты не погружала никого в прошлой больнице?
Эмма задумалась.
– У них не было структур в глазах.
– У меня их тоже нет. Как тогда погружать, если я захочу быть как ты?
Оба замолчали, ощущая, что оказались в тупике.
– У меня есть идея, – наконец пробормотала Эмма. – Съешьте кусок голубой ткани из глаза Джимми Уоррингтона. Он не будет против: все равно всегда молчит. Я видела галлюцинацию об этом. Может, и здесь сработает? Понимаю, галлюцинация – не аргумент, но я привыкла прислушиваться к подсознанию. Тем более, что мы все равно мало что знаем об этом мире и структурах в наших глазах, стоит поэкспериментировать.
Психиатр ощутил отвращение и тревогу: а сможет ли? И поможет ли это?
– Ты уверена, что я буду такой же, как и вы? Галлюцинация – правда не аргумент.
– Нет, но вы можете попытаться. Все равно же никто не знает, откуда появились наши структуры.
Петерсон кивнул и попросил сотрудника принести кусочек голубой ткани из кристаллика пациента. Через какое-то время, примерно через полчаса, сотрудник, не говоря ни слова, принес запакованный в пакетик образец. Коул налил себе виски чтобы запить неожиданное «экзотическое блюдо». Эмма смотрела на него во все глаза. Коул подцепил пальцами голубую ткань и отправил в рот, заглушив алкоголем, чтобы не ощущать вкус.
Через пять минут он почувствовал покалывание в ладонях и пальцах. Глаза слегка зудели изнутри, но он не решался их почесать, словно бы боялся спугнуть метаморфозу. Затем доктор ощутил ползучее формирование в глазах. Кабинет стал чересчур ярким, каждый предмет виделся очень четко, в деталях. Казалось, что психиатр принял наркотики. Внезапно Арка полетела в лицо, тело его похолодело, руки задрожали. Коул схватился руками за стол, словно боясь, что комната закружится и перевернется. Эмма напряженно всматривалась в психиатра, в его вспотевшее, покрасневшее лицо. Он часто дышал, хватаясь за стол, затем из его глаз потекли слезы. Течение мира ощущалось словно нырок, Коул ощущал ужас открытости, не умея сформулировать свои чувства, его затягивало в Арку, которая маячила конгломератом светляков. На секунду он подумал, что может ослепнуть. Наконец он выдохнул, когда эффект вещества закончился, и выпустил стол. От его рук остались мокрые следы.
– Все? – спросил он у девушки. Та пожала плечами.
– Закончилось? Тогда, значит, все. Вы ощутили что-то необычное? Мы тоже ощущали необычное. Многие ребята видели иные земли, пустыни с пирамидами, сахарные иглы… Я думаю, что была первой, а остальные подтянулись потом, мы сделали это не одновременно.
– Ну конечно ты была первой. Теперь я такой же, как вы, и ты можешь меня погружать. А потом я напишу еще одну статью. Попробуем сегодня вечером.