– Прости меня, что присоединилась к бойкоту, я не хотела… – вдруг подала голос она, сев на кровать Эммы и стеснительно просунув ладошки между коленок.
– Ничего. Я привыкла. В приюте меня тоже не любили.
– Тебе там подарили кольцо?
Эмма подняла на Ребекку злые глаза.
– Давай не будем говорить об этом.
– Прости… Хочешь, я тебе почитаю пока все играют?
– Давай.
Бекки стала читать ей «Имя розы», брошенное Хэнком почти на середине.
«Ужинали в мрачном молчании. Прошло чуть больше двенадцати часов после находки тела Венанция. Все косились на его пустое место. Когда в час повечерия монахи гуськом потянулись к хору – это больше всего походило на похоронную процессию. Мы с учителем стояли службу в поперечном нефе, чтоб следить за третьей часовней. Свету было мало, и когда Малахия вынырнул из мрака и занял свое место, мы снова не смогли определить, откуда именно он вышел. Тем не менее мы шагнули в тень и укрылись в боковом нефе, чтобы незаметно для всех остаться после службы. Под плащом у меня был фонарь, запасенный на кухне во время вечери. Зажечь его я предполагал от большой бронзовой треноги, на которой огонь горел всю ночь. У меня в фонаре был новый фитиль и очень много масла. Света, добытого мной, должно было хватить надолго».
– Вот и мы так исчезаем, как тот умерший монах… Я читала эту книгу, – отозвалась Эмма. – Кристина, Оливия и Ханна уже почти исчезли. Я не виновата в том, что с ними случилось.
– Я тебя и не виню, – понимающе сказала Ребекка. – Ты – не Хорхе.
– Да, я не Хорхе. Ни свет, ни боязнь Бога мне не помогут.
Ребекка Блэквуд ушла на свою кровать и растянулась на ней.
– Я поняла, что у тебя непростая судьба. Ты не хотела зла девочкам, я верю в это. Ты просто делаешь то, что не можешь не делать.
Эмма даже приподнялась на локтях от удивления.
– Ты правда это понимаешь?
– Правда.
Какой-то обоюдный порыв заставил девушек встать с постелей и обняться. Шепард слегка погладила стянутую резинками рыжевато-медную голову Бекки, которая носила хвостики. Потом они снова разошлись по кроватям.
– Я бы хотела побывать в твоих мирах, если бы не мое тело… Я не хочу быть как девочки.
– Я тебя и не заставляю.
– А как ты теперь будешь? Ты же умрешь, если не станет «клиентов»!
– Мы договорились с Петерсоном: он решил пожертвовать собой для эксперимента и что-то там написать об этом.
– Ничего себе! – удивилась Блэквуд.
Эмме захотелось плакать. Она отвернулась к стене и всхлипнула.
– Если Петерсон согласился – значит, ты выживешь. Не плачь, пожалуйста, – нарушила тишину Бекки. Она поднялась с кровати и подсела к Эмме, принялась гладить ее по спине, успокаивая. Эмму прорвало, она зашлась рыданиями, испытывая невыносимую жалость к себе. В палату заглянула Джорджия, затем удалилась и, все в том же молчании, дала девушке успокоительное. Эмма проглотила таблетку и тяжело вздохнула.
– Я буду рядом, – сказала Блэквуд и взяла Эмму за руку.
– Вы в безопасности. Теперь я никого из вас не буду погружать.
Вечером Эмма Шепард поднялась к Петерсону, они ждали, пока все заснут, а потом тайком прошли в палату Эммы (медсестры были предупреждены). Коулу пришлось снять ботинки и носки и залезть на кровать, Эмма Шепард привычно проделала то же самое, сняв тапочки. Коул принес свечу.
– Держитесь за мои руки и смотрите на свою тень, – проинструктировала девушка.
Психиатр взял Эмму за руки, ощутив, что ее руки очень хрупки. Эмме было непривычно быть так близко к доктору, она ощущала смущение и ропот. Доктор же закрыл глаза и ждал погружения. Коул начал ощущать ксилофон, стучащий по костяшкам, это ощущение было таким странным, но сладким, что он аж приоткрыл рот. Тени заплясали – и в миг были отобраны Эммой.
– Смотрите на свечу, – вновь сказала она, и Петерсон, смущаясь, словно мальчишка, открыл глаза и взглянул на пламя свечи.