– Шестнадцать крестов! Эрик, посмотри!
К ученому подбежал коллега.
– Но нам пока это ни о чем не говорит.
– Самое главное, что получили, остальное – не наша работа. Пошли выпьем пива.
Ханна сидела в кабинете доктора Петерсона и понуро жевала прядь волос.
– Ханна, что вы делали в палате Эммы?
– Сложно сказать, доктор Петерсон… У Эммы есть какие-то способности. Я видела странные вещи.
– Я слышал, что ты кричала Эмме, что кто-то умер. Кто?
– Существо. Но вы – врач, вы все равно не поверите. – Девушка опустила глаза.
– Почему не поверю? Расскажи мне, что это за существо. Пожалуйста, – улыбнулся Коул. Он хотел сказать «живо», но нужно было расположить к себе собеседницу.
– Я была в храме, там пели какие-то полулюди, в окна бил ярко-белый свет, танцевали свечи. Потом из иконы выползло создание, оно было абсолютно белым. Оно пело, из его рук сочилась кровь из-за этого, но оно не могло не петь, и в итоге завизжало и умерло. Эмма убила его.
– Почему Эмма? Может быть, оно умерло само? Для чего оно пело?
– Словно кто-то приказывал ему петь. Вы мне не верите. Я вижу.
Доктор поднял взгляд на девушку. Ханна ковыряла в носу.
– Я тебе верю. Хорошо, я ничего не буду записывать.
«Благородная ограниченность психиатрического ума…»
– Я не знаю, он не говорил мне. Он вообще не разговаривал. Но ему было горько…
– Это он? Он мужского рода?
– Наверное, – вздохнула Ханна, снова принявшись жевать волосы.
– А почему ему было горько? Он плакал?
– Да, он плакал, но будто бы от счастья. Словно он отжил свое.
«Хм… Божественному существу не было нигде места? От свое отжил? Бог страдает? У греков, помнится, боги испытывали всю гамму человеческих чувств… А еще страдал Христос. Хотя нет, это все очень не похоже на христианство».
– А на кого он был похож? Каков из себя?
– Белый, голова как яйцо, голубые глаза.
«Это что-то индийское? Нет…»
– Хорошо, давай на этом остановимся. Иди в палату.
Ханну отпустили, она брела по коридору клиники. Крэпс давно закончился, в гостиной сидела пара человек (видимо, им больничная кормежка надоела, или же они поели слишком быстро), остальные обедали.
– Ханна? Ты чего? Что с вами случилось в ванной? Что врач говорит?
К девушке подбежал веснушчатый парень «с шестеркой».
– Отстань, Марк! Да что вы ко мне все пристали? – Ханна топнула ногой и демонстративно ушла в свою палату. Марк остался в недоумении.
***
Через несколько дней Эмма вновь лежала на полу палаты. Джорджия погрозила ей за блокнотик кулаком, но ругать не стала: больно девушка была слаба после измерений. Ханна боялась к ней подойти, но через два дня решила навестить. Палата «сжимала» Ханну, делила на точки и углы бессвязную жизнь, белая краска была отметиной бессилия на всем бункере. Здесь однажды были проблемы с проводкой, Эмма беспрестанно утверждала, что это из-за белой пародии на мир высших, пока ей не поставили внушительную дозу аминазина[2].
– Ты как?
Эмма подняла на Ханну понурый взгляд.
– Вставай с пола, простынешь.
Ханна попыталась поднять Эмму, та приняла руку, встала и пересела на кровать.
– Я нормально. Не знаю, что они со мной делают, но в ухе снова тихонько поют. Интересно, почему голубые структуры выросли не в ушах, так было бы проще…
– У меня тоже поют. Но у нас у всех такое, помнишь? Пошли книжку почитаем. Ты почти неделю не выходила, медсестра тебе все носила на подносе. Ишь цаца какая! Вставай, ребята беспокоятся. Кстати, у меня пропала тень.
– То есть полностью?
Эмма посмотрела на стену, где должна быть тень Ханны – и ничего не увидела.
– Наверное, от моего ритуала. Но тебе же это не мешает?