– Не бойся меня. Я разрешил тебе ковырять стену – теперь эти звуки мне не доставляют проблем. Они играют каждый день в моем кабинете, словно сам Лавкрафт пишет мою историю. Ты читала Лавкрафта?
– Читала. Он пишет ужасы. Невероятные рассказы… Мне запомнился рассказ о крысах в стенах.
– А мне – об алхимике. И о Египте. Там жарко…
Эмма недоуменно воззрилась на психиатра.
– Скажите, что с вами? Это путешествие вас так изменило?
– Да, Эмма. Не сразу, но да. Ты изменила меня. Так быстро, что я сам в шоке. Завтра ко мне приедет друг, который навещал мою лабораторию и вас какое-то время назад (светловолосый мужчина в очках, помнишь его?) Я хочу взять тебя с нами.
– Я бы хотела покинуть бункер, – призналась Эмма. – Я устала находиться здесь. Вы хотели забрать меня?
– Я бы оформил над тобой опеку, если ты бы захотела. Ты бы жила у меня в доме. У меня большой дом. Хочешь? Только скажи – и я оформлю…
Эмма обняла себя за плечи.
– Мне все равно нигде нет места. Можете оформлять. Только поначалу я вас буду бояться.
Петерсон протянул руку и дотронулся до плеча пациентки. Та вздрогнула.
– Я принимаю твой дар, Эмма.
– Спасибо.
«Нам еще долго нужно будет привыкать друг к другу», – рассуждал психиатр. – «Но я думаю, что все сойдется. У меня будет замечательная дочка».
На следующий день, пока у пациентов был дневной сон, Коул пробрался в палату Эммы, предупредив санитарок и медсестер, не задававших лишних вопросов, и мягко разбудил девушку. Шепард потянулась и зевнула.
– Пора?
– Пора.
– Я возьму с собой одеяло: только при его помощи можно проникнуть в измерение избытка.
Эмма поднялась с кровати, свернула одеяло и на цыпочках проследовала за Петерсоном к шкафу с одеждой. Она надела джинсы, куртку и кроссовки, и они вдвоем добрались до машины Коула. Его «Додж» прикорнул недалеко от входа в бункер, на стоянке.
– Я хочу купить тебе подарок. Ты уже не читаешь книги про дядюшку Уиггли? – поинтересовался Коул.
– Ну что вы, это для малышей. Подарите мне что-то из русской прозы, пусть она и печальная.
Коул подмигнул девушке, обаятельно улыбнувшись. Они сели в машину и отправились к дому Петерсона. Ехали в полном молчании. Через какое-то время оказались в городе. Эмма ощутила себя обновленной: она много месяцев не видела знакомых до боли высоток. Эмма следила за сойками в небе. Птицы толпами кружили над ботаническим садом, а девушка ощущала себя свободной. Больше никакого бункера. Больше никаких бойкотов. Она почесывала свои порезы на руках, которые давно затянулись, чувствуя, словно сбежала из длительного плена. Глен бы одобрил это решение. Благодаря ему она взрослая.
– О чем думаешь?
– О Глене.
Психиатр покачал головой.
– Это тот воспитатель? Любишь его?
– Люблю, наверное.
Они подобрались к двухэтажному особняку, в котором Петерсон жил один; изредка приходила домработница – и все на этом. Коул не был фанатом частых уборок.
– Зачем вам такой большой дом?
Коул захлопнул дверцу машины и провел Эмму по садовой дорожке.
– Я люблю свободу. Просторы.
– А я здесь буду свободной?
Психиатр привлек Эмму Шепард к себе, обнял и поцеловал в висок. Мурашки разбежались по ее плечам и спине, она отшатнулась в испуге.
– Ты здесь будешь самой свободной.
– Но ритуалы… Вы заставите меня их проводить?
– Нет. Ты будешь их устраивать только если того пожелаешь. Мне пока хватает рук…
– Вы хотите измениться полностью и погружать других? – Глаза Эммы стали похожи на два девичьих зеркальца.
Коул кивнул. Эмма опустила глаза в пол, как делала всегда, когда чувствовала вину.
– Зачем?.. Вы сумасшедший… – Она хотела было отпрянуть от него, но он прижал к себе еще сильней.
– Ты сделала меня существом высшего ранга. После путешествия я бы хотел избавиться от эксперимента, бункера, профессии, тела. Это дастся мне непросто, я много лет шел к своему проекту. Но я теперь совсем другой. Я не хочу более быть человеком.