Я никогда не понимал любви людей к обыденности, поэтому стал работать с психически больными – ведь они живут в своих необычных мирах. Эмма напомнила мне, каково быть реальным, а не картонной копией себя. Ее миры реальнее нашего – я понял это во время ритуала. Это было по-настоящему захватывающе! Поделиться не с кем, кроме Эммы. Она одна знает об этом мире многое. Я будто начинаю по-настоящему чувствовать шизофрению, словно страдаю ей сам, только вот болезнь ничего хорошего в себе не несет, многие шизофреники не обладают подобной фантазией и такими способностями. Но Эмма Шепард – другое дело. Это уникальная пациентка, я хочу рассказывать и рассказывать ей о своих впечатлениях, но мне кажется, что я ей не нравлюсь, возможно она меня боится. Нужно сделать все, чтобы дистанция между нами исчезла, иначе я не узнаю всего о ее мире, иначе я никогда не попаду туда вновь».
***
Настал день встречи с родственниками. Все пациенты стояли на ушах: им разрешалось всего-то раз в месяц увидеть близких. Эмма Шепард и Ханна Розенфельд, а также Марк Уоррингтон в этот день обычно грустили: у них не было родителей. Остальные даже не так активно играли в крэпс – настолько их захватил приход родных. Оливия Делапорт и Кристина Кальтенбруннер были уверены в том, что их родня испугается новых обликов девушек и щедро надерет зад Петерсону, потребует вернуть детей в свои дома, а дальше суды, свидетельства… Девушки очень ждали этого момента: они хотели засудить своего врача.
Часы пробили три, когда двери бункера открылись, чтобы впустить матерей и отцов, а также других близких и друзей пациентов. Все были научены держать эксперимент в секрете: о нем распространялись только ближайшему окружению, которое потом давало клятву о неразглашении. Мать Кристины Джерди Кальтенбруннер взяла с собою Ганса – брата Кристины, а отец и мать Оливии пришли вдвоем. Они одними из первых зашли в холл клиники, куда уже вывели пациентов. Как только все друг с другом обнялись – Оливия и Кристина почти одновременно заплакали, показывая своим матерям искусственные руки и ноги.
– Боже милостивый, что это?! – закричала Джерди, рассматривая дочь. – Что они с вами сделали? Этот эксперимент обещали проводить в соответствии с нормами морали – а теперь что это? Что, я спрашиваю?!
Коул стоял в нерешительности: он не знал, что сказать. Мать Кристины подошла к нему – и отвесила сочную пощечину.
– Что вы, мразь, сделали с моей дочкой?! Откуда у нее эти конечности? Вы изменяли ей тело, проводили операции? Но вы не имеете права!
– Мы исследуем не только возможности их душ, но и тел, – спокойно начал психиатр, – операция была для того, чтобы усилить их способности.
– Какие к черту способности? – подбежала мать Оливии Хэлен. – Вы буквально заменили моей дочери правую руку! Как она будет писать? Как она будет учиться? Что она теперь – киборг? В контракте такого не было! Вы обещали полностью вылечить наших детей при помощи какой-то машины собственного изобретения и новых препаратов!
– Эм… Эксперимент пошел немного не туда… – начал Коул, и тут же был перебит отборным матом от Хэлен.
– Что мне делать со своим ребенком? – вскричала Джерди. – Она хотела стать моделью – а теперь будет инвалидом! Вы занесли ей инфекцию?
– Что вы, никакой инфекции, – ответил Петерсон.
– В суде будете рассказывать, – деловито произнесла Хэлен. – Оливия, тебе было больно?
– Было, – соврала Оливия. – Наркоз почти не действовал.