– Пока нет. Думаю, что ощущу ее, будучи полностью превращенным.
Альберт тяжело вздохнул и отхлебнул колу из банки.
Они просидели так несколько часов, разговаривая обо всем на свете. Эмма Шепард, спустившаяся, чтобы попить, но ощущавшая неистовый стыд и потому не считавшая возможным появиться вновь, подслушивала, стоя в коридоре, где-то полчаса, а затем вернулась к себе.
Вечером Шнайдер отправился спать во вторую гостевую комнату, а Петерсон подобрался к флигелю с бутылкой колы и вежливо постучал.
– Доктор Петерсон, я не одета!
– Ну как обычно – ухмыльнулся психиатр. – Ладно, кола возле двери. Надеюсь, ты не чокнулась там от жары.
Внезапно Эмма распахнула дверь (она была в трусах и футболке), схватила бутылку и тут же смылась, закрывшись на задвижку.
«Дикарка», – подумал Коул.
Он отправился спать. Упал на кровать, раскинув руки, и наслаждался осознанием. Осияние проникло в его нутро и завертелось в нем, словно вихрь. Всюду – осколки стекла, мертвая земля, ядовитые пары крематория – и только Арка мерцает вверху, до нее не дотянуться и не нужно – она сама влечет к себе. И она не лучше всего того, что считается дольним. Черная, мерзлая земля, нет, земля мягкая, гниющая и болеющая, она выталкивала его к Арке, которая и являлась нечто, породившим ту землю. Словно тянуло к Истоку. Арка – это Исток. Это анонимность, чистота, непорочность и нуминозность. Тьма здесь – не грязь и не тлен, она разверзается отсутствием надежды, она не вязкая, наоборот, она вызывает агорафобию. Она невыразима – это придает ей ужасную, непостижимую дальность, ведь мы никогда не можем в точности описать ее суть.
Коул много размышлял о том, почему он так изменился. Есть ли в Измерении Избытка признак, делающий его более реальным, чем наш мир? Часы. Их потустороннее блюдо, которое психиатр видел в первом своем путешествии. Круг. Этот круг напоминал круг человеческих часов, круг времен года, цикл философствования, но всегда был целее и выше всего земного. «Осияние всегда имеет форму круга», – говорила Эмма однажды на приеме у Коула, и была, наверное, права.
Иногда у Коула в голове мешались точка и круг, но общее ощущение и от того, и от другого было одинаковым. Он не решался пока спрашивать Эмму о сути своих видений: девушка все же отчасти пугала его своими сверхъестественными силами, и он беспокоился, как бы новое откровение его не шокировало. Однако психиатр понимал, что сотрудничать им нужно: превращение необходимо.
***
Эмма проснулась совершенно уставшей: у нее болели глаза, в голове было пусто, хотелось и одновременно не хотелось погружаться обратно в мир Морфея: хотелось потому, что усталость все еще была с ней, а не хотелось потому, что она не желала отвлекаться от кошмара действительности. Еще в приюте она смотрела фильмы ужасов с энтузиазмом, когда ее более чувствительные соседки зажмуривали глаза и хватали друг друга за руки в темноте. Эмме часто снились кошмары, после которых она просыпалась в холодном поту, но ей доставляло какое-то мазохистское удовольствие записывать их в дневник и анализировать. И она понимала, что ничего более страшного, чем сама действительность, не выдумать. Особенно после попадания в психиатрическую больницу, а потом в бункер: изоляция, насилие и отсутствие возможности отвлечься от зияющей пустоты окончательно ввергли Шепард в состояние вечного транса. Она мечтала писать книги о том, что бездна смотрит в нас, а мы не должны отворачиваться, о том, что больше всего приносит бед человеку его собственный разум. Он один – источник страданий, причина попадания в круг Сансары. Но соседки по палате не понимали, что Эмма имела в виду, а в приюте ее просто считали помешанной. Один Глен понимал, что она чувствует, один он называл ее «солнечной чудачкой», выслушивал анализы снов, теории о виновности ума в страдании человека. Они могли часами спорить о происхождении сознания, о происхождении жизни на Земле, но Эмма всегда останавливала диспут на том, что не желает больше слушать о жизни: смерть – вот что было интересней.
Именно Глен спас ее в тот день. Ранним утром, пока все еще спали, Эмма прокралась на кухню и стащила со стола, уставленного кастрюлями и поварешками, большой столовый нож. Нож спокойно лежал, не привлекая к себе никого, кроме поваров и одной странной девочки. Он оказался в ее руках. Шепард отправилась в туалет, села на унитаз и приготовилась вскрывать себе вены. Она не могла больше выносить этот мир. Она спрашивала себя, почему же человечество не вымерло, оставив удел самоустранения тем, кто чувствует избыток сильнее других, и ответила так: большинство людей учится ограничивать свое сознание, о-пределять его, не давать превратиться в черноту и спасать от него самое себя. Эмма уже не могла спасти себя, вернее, уже не хотела заниматься опостылевшим ей бредом, понимая, что бездна все равно рано или поздно примет ее в себя, так зачем же медлить? Она знала, что в этот раз по этажу дежурит Нельсон и боялась наткнуться на него, но план пока безупречно воплощался в жизнь. Она направила нож вдоль, пытаясь понять, как сделать это быстрее и безболезненнее, радуясь, что страдание скоро прекратится. Этот день был для нее праздничным, но в то же время пугал до сворачивания желудка в узел.