Эмма все не решалась начать. Руки были белокожими, покрытыми тонкими черными волосиками и шрамами; Эмма вертела руками перед глазами, не понимая, почему еще цепляется за жизнь. Было так мучительно страшно, что даже увещевания всех пессимистов в мире не помогли бы начать вот прямо сию секунду. Нужен был импульс, который бесповоротно снимет с нее путы разума. «Глен, скажи мне, чтобы я сделала это… Скажи – и я послушаю тебя». В носу засвербело, тело объяла крупная дрожь. Шепард занесла над рукой нож – и воткнула; кровь брызнула в лицо; она быстро поняла, что натворила, в панике выбежала из туалета – и тут же наткнулась на Нельсона.
– Я… сделала… – рыдала она. – Я хотела… уйти…
Нельсон, не говоря ни слова в ужасе схватил ее за неповрежденную руку и повел в больничное крыло. Полусонная медсестра, мгновенно придя в себя и округлив глаза от страха, что ее могут уволить, если она сделает что-то не так, быстро наложила жгут, зашила и забинтовала руку. Эмма плакала на руках у Глена, он срочно отвел ее к себе и там выцеловывал узоры на бинте. Он прогуливался по коридору и случайно услышал подозрительный шум в туалете.
– Зачем, моя дорогая? Зачем ты это сделала? – шептал он. На глазах выступили слезы.
– Я уже не могу… вынести… – говорила Эмма, заикаясь. – Не говори воспитателям, особенно миссис Клэмптон!
– Я-то не скажу, но они все равно заметят бинт. Тебе придется отвечать по закону приюта за нарушение правил и воровство, – отчитал ее воспитатель.
– За что мне отвечать? Я просто хотела избавить всех от себя, это мое личное право! – истерично кричала она в ответ.
– Да, это твое личное право, но…
Глен замялся, не зная, что возразить.
– Но что?
– Я правда не знаю… Всегда есть выход, дорогая. Нельзя кончать с собой.
– А что меня может заставить жить? Есть хоть одна причина? Это издевательство, это хуже тюрьмы… Никто не вправе заставлять меня терпеть это!
– Есть право, а есть… Даже не знаю… Я когда-то и сам желал умереть, когда потерял жену, понимаю тебя. Но ты так молода… Поживи, пожалуйста, еще. Иди ко мне. Я буду твоей причиной. Любовь все лечит.
Они обнялись, крепко. Глен гладил ноги Эммы. Ее бедра становились фарфоровыми от каждого его прикосновения, обрастали гжелью, а потом на маленьких острых грудях появлялись лавровые венки и розы, маленькие, пудрового цвета, пульсирующие в дымке руин римских храмов. Каждый поцелуй руки – как печать на договоре двух богатых торговцев тканями, каждый всхлип девушки – как мелодия арфы, шелест лавров и аромат виноградников; виноград вьет свои стебли по каменным плитам, прорастая сквозь врата и сквозь камень, тянется к масляному солнцу украдкой в знойный июльский вечер. Глен едва ли мог настаивать на любви, Эмма была в ужасном состоянии; он не хотел брать свое, это казалось мужчине кощунством в такой ситуации, и решил выбрать альтруизм. Эмма все так же дрожала и плакала, но Глен, полюбивший ее искренне, делал все, чтобы ей было легче. Только спустя две недели она стала слегка спокойнее и перестала плакать ночью.
Вскоре их разлучили: уборщица донесла начальству, и Эмму отправили в самую большую психиатрическую больницу округа Бронкс. Нельсон в тот день был опрометчив и невнимателен, и не заметил женщину, возившую шваброй по полу; она все поняла сразу же и в этот же день сообщила миссис Клэмптон – директору приюта. Эмма не знала, что за головомойку устроили Нельсону, но он точно, она понимала, был унижен и посрамлен на публике: уж директор-то это умела, с ее жестоким нравом и чопорностью. Миссис Клэмптон была потомственной англичанкой до мозга костей и не терпела нарушения правил.