Эмма Шепард окончательно разлепила глаза, поняв, что находится вовсе не в приюте, не в клинике и не в бункере. Это был флигель в доме Петерсона. Она перевернулась на другой бок, поднялась и свесила ноги с кровати. Прислушавшись, девушка поняла, что мужчины уже переговариваются внизу за кофе. Желудок заурчал, Эмме пришлось пересилить себя, почистить зубы и спуститься вниз. Было около десяти утра.
–…а потом «Рэд Сокс» выиграли матч со счетом «4:8», они были хозяевами, – услышала она из коридора голос Шнайдера.
– Да пес с твоим бейсболом, у нас, похоже, гости… – хитрым голоском протянул Петерсон, услышав мягкие шаги по лестнице. – Заходи, не стесняйся. Будешь кофе?
Эмма, словно стеснительная попрошайка-новичок, замаячила в дверях, глазами прося дать ей кружку с теплым напитком – лишь бы ее никто не прибил.
– Я хочу есть.
– Так в чем проблема, иди и ешь. – Петерсон положил ей овсяных хлопьев с молоком и пару сэндвичей.
– Я не хочу сидеть с вами. Можно я пойду наверх?
На лице психиатра блуждала неприятная улыбка.
– Ты не сможешь прятаться вечно. Расскажи лучше нам о своей теории… как ее… о виновности разума во всех бедах человечества. Уж очень она интересная. Помню, ты на первом приеме в клинике мне о ней поведала, я был удивлен и стал читать философов-пессимистов, у которых, как оказалось, есть ровно такая же мысль.
– То есть я мыслю как… философы? – удивилась Эмма. Она все же набралась смелости и села за стол. Никогда еще ее не сравнивали с философами, и поэтому Шепард была в шоке.
– Есть целая философская традиция, которая постулирует подобную мысль – пессимизм. Я мало что о ней знаю, – продолжал Коул. – Раньше я был склонен обожествлять жизнь, радоваться тому, что она дана мне, переубеждать суицидентов, как и любой врач. Но справедливо ли это? У тебя же была попытка покончить с собой, так?
– Да, – неуверенно сказала Эмма.
– Те существа, что живут в том измерении, куда ты меня посылала, они ведь ждут с нетерпением своего исчезновения, я прав?
– Да, – сказала Эмма Шепард. – Смысла в их жизни нет, более того, они его и не ищут. Напиток – вот чего они ждут, но он – не смысл их жизни. Они мечтают исчезнуть в Арке, ищут ее, пытаются, как я поняла, создать искусственно, но у них не выходит то, чего они ждут.
– Поэтому я хочу стать одним из них. Мне осточертело жить так, как я живу. Сегодня, когда ты уедешь, – обратился он к Альберту, – мы с Эммой совершим последнее путешествие, а завтра я проснусь уже полностью другим.
– Ребята реагировали иначе, – возразила девушка. – Они не хотели быть такими, как эти существа.
– И поделом, – фыркнул Петерсон. – Они слишком молоды.
– Я поняла все это еще в шестнадцать, в приюте, – сказала Эмма. – Без ваших умных книжек. Там, в Арке, нет ограничений, поскольку нет ничего. Нирвана? Так это называется?
– В буддизме – да, – сказал Альберт. – Сейчас бы «Нирвану» послушать… Вы какие-то слишком мрачные оба.
– Путешествия нас изменили, – объяснял психиатр. – Эмма не видела существ, но знает о них как бы с рождения. Точнее, с сознательного возраста. Ты же их голоса впервые услышала в пять лет?
– Да, они пели молитвы на своем языке, – она отхлебнула кофе и отправила в рот горсть хлопьев.
– Ну вот, а я узнал о них от Эммы. Меня словно окатили ледяной водой. Я слишком долго пребывал в иллюзии и лжи. И это – вторая причина, по которой я решил поселиться в мирах Эммы. Я – чертов пессимист, жаждущий облегчения в виде смерти, но слишком нерешителен и слишком труслив, чтобы совершить суицид.
– У нее шизофрения, друг, – возразил психоаналитик. – Почему ты доверяешь больной девочке, которая еще пороху не нюхала?
Губы Эммы вытянулись в линию. Петерсон заметил это.
– Еще раз скажешь такое – я тебя выгоню, – прошипел Коул. – Мы уйдем в Нирвану. Мы избавимся от отчаяния – сущности нашей жизни.
– Какие-то не те книги ты читаешь. Почитай хотя бы популярную психологию, там много хороших, жизнеспасительных советов. О смысле жизни, например, почитай Виктора Франкла…
– Я читал Франкла. Все, что они пишут, было вызвано депрессией на фоне Второй мировой. Люди потерялись, поскольку все лучшее было у них отобрано. А мы сейчас достигли изобилия, а значит, должны в скором времени разрушиться, распасться, как Римская империя. Смысла в жизни нет, Альберт. Существа из измерения избытка это понимают. Они претерпевают метаморфозы тела перед смертью. Они счастливы, осознавая, что жизнь бессмысленна. И только мы, как отщепенцы, думаем, что быть живым – неплохо.