Эмма прошлась по библиотеке, присела в кресло с апельсинными цветами, но быстро поняла, что сидеть на месте Коула больше не хотелось, она ела в своей комнате в одиночестве. Сон мелькал перед ней, зеленые молнии сверлили виски. Эмма поняла, что это слишком для нее, что она бесконечно устала. Но то, что ее, считай, похвалили, сравнив с какими-то философами… Эмму объяла гордость за себя. Но она была скорее из усталости и признания того, что ей предстоит тяжелое испытание. Грело лишь то, что оно будет последним. Страдания скоро закончатся. Она познакомилась и с сексом, и с поэзией, и с разными людьми. Этого было достаточно для молодой девушки, согласно представлениям Шепард. Главное – что она испытала осияние и была транслятором для тех, с кем зналась. Делала все, что умела. И все, что было предначертано. Эмма сняла брюки и футболку и закуталась в одеяло, чтобы немного поспать. Сон долго не приходил, но потом она все же отключилась.
Проснулась от стука в дверь. Она ощущала голод, но поклялась себе, что не выйдет до наступления ночи.
– Эмма, – звал Петерсон из-за двери, – выйди, пожалуйста, ко мне. Я был пьян, в здравом уме я никогда не стал бы тебе угрожать. У меня для тебя подарок.
Шепард колебалась с минуту, но все же решила одеться и выйти. Перед дверью стоял Коул, который держал в одной руке букет астр, а в другой – коробочку.
– Это тебе. Ты хранишь дешевый подарок Глена, а теперь у тебя будет настоящий дар от меня.
Эмма приняла коробочку, открыла – и увидела невероятной красоты кольцо с каким-то разноцветным камнем.
– Это агат. Если не любишь меня – люби его. Теперь у тебя два кольца. Я видел их там. В твоем мире. Им поклонялись монахи. Среди врачей ходят легенды о мирах шизофреников, но такого я еще не видел. Я смог увидеть измерение избытка сам. Никому еще так не везло, как мне. Прости меня за все, что я сделал. Я обещаю быть хорошим отцом.
Эмма Шепард надела кольцо на безымянный пальчик и любовалась его сиянием.
– Я куплю тебе одежды. Какие платья ты хочешь? Или, может быть, брючные костюмы? О, тебе пойдет ходить в саронге по дому. Его непросто достать, в обычном магазине не купишь. Но я достану…
Лицо девушки напоминало мордочку затравленного зверя.
– Жизнь в золотой клетке – вовсе не мечта для молодой девушки, – резонно заметила она дрожащим голосом. – Но мне и правда некуда пойти. Я должна быть благодарнее. Спасибо.
Петерсон улыбнулся, оставив Эмму наедине с подарком. Она все еще помнила об угрозе и понимала, что теперь ей придется угождать ему во всем. Серьезно ли он сегодня сказал о том, что убьет ее? По выражению лица Коула было видно, что вполне серьезно. Но выпитая бутылка… Его оправдания… Девушке хотелось верить, что угроза была пьяной выходкой.
А вот Коул решил доказать поступками, что просто вспылил и никогда бы не покусился на жизнь гостьи. О чем он, черт побери, только думал, когда произносил эти слова? Когда Коул много пил, он забывался и переставал быть собой, отрицал все, с чем был согласен будучи трезвым. Эмма и так бы не смогла сбежать от него – а он ее только напугал, и в этом акте не было ни малейшего смысла. Коул поймал себя на мысли, что обессмыслен для самого себя, потерян в мирах девушки. Стоят ли они того? Конечно. Но именно иррациональное желание окончательного осияния управляло им.
Желание смерти.
Коулу Петерсону вдруг стало невыносимо страшно. Еще недавно голод терзал его желудок – а теперь он не мог проглотить ни кусочка. Что он делает с собой? Зачем? Это дыра в стене, или же это закономерность, не созданная руками безумной девушки? Но раньше он никогда бы не согласился на смерть в результате ритуала. Голова его была переполнена словно за день до сложного экзамена.
Съеденный кусочек плоти пациента. Может, голубое вещество затуманило ему рассудок? В конце концов, ученые не знали о его скрытых свойствах. А скрытые свойства обычно или делают сильнее, или убивают. Напиток был просто символом, в реальности он не был выпит. В мирах избытка Коул выпил голубую Сому, а в жизни съел кусок глаза. Мужчину затошнило. Он бросил попытки приготовить обед и снова отправился в комнату Эммы. Девушка вот-вот хотела расплакаться, но сдерживалась, чтобы не злить похитителя, когда тот постучался.
– Эмма, открой мне. Нам надо поговорить.
Она отперла дверь и пригласила психиатра. Эмма уселась на кровати по-турецки и напряженно всмотрелась в его лицо, правда, взгляд ее скорее скользил по рыжим волосам. Коул чувствовал себя как на экзамене, к которому недавно приготовился, но не был уверен в надежности источников.