Аномальная для сентября жара не спадала. Люди шли по улицам Нью-Йорка, обмахиваясь папками для бумаг и на ходу поедая мороженое в бумажных шуршащих обертках. Небоскребы возвышались, словно древние истуканы, создавали тень, которая, впрочем, не помогала. Коул и Эмма решили прогуляться по городу и зайти в итальянский ресторан. Эмма попросила Коула не пить, зато заказала себе белого сухого вина, решив хоть раз в жизни его попробовать. Полноватый официант с ямочками на щеках быстро принес ей бокал. Вино, правда, показалось невкусным.
– Горькое оно, вино-то, – пожаловалась Эмма Шепард психиатру. – И как вы только пьете это все?
– Алкоголь – это не для вкуса, а для опьянения, – пояснил Петерсон. – Выпей бокальчик – и будет желание танцевать.
– А вы не будете со мной танцевать?
– Я же не пьян.
Эмма покачала головой. Темные волосы падали ей на лоб, словно шелковые тесьмы.
– Приедем домой, включим «Yesterday» – и тогда потанцуем.
Девушка вовсе не через силу улыбнулась. Слегка, порывисто, одними уголками губ. Мгновение это было ухвачено, запуталось в черных волосах до плеч, синие глаза, обрамленные редкими короткими ресницами, выражали смущение. Она повела плечом, дотронулась до Коула и вздохнула.
– Нам правда нужно умереть.
Принесли лазанью и пасту.
– Ты говоришь это так, словно бы и не было той радости, что посетила меня, когда я обрел руки. Это не смерть, это свобода.
– А разве мы уже не мертвы?
Эмма ковыряла вилкой в лазанье, стараясь не смотреть на Коула.
– С физической точки зрения – нет. – Петерсон намотал спагетти на вилку и отправил в рот. – С метафизической и моральной – возможно. Твои миры сделали из нас маргинальных личностей. Нам теперь не близок никто из окружающих. Вон, взгляни на столик справа: толстая женщина ест курицу и омлет. Она облизывает пальцы, она любит свою пищу. Мы тоже любим, но иначе. Мы едим последние дары уходящего от нас мира. А она даже не задумывается над тем, реальна ли ее курица. Для нас реальнее вещи из мира избытка, твоя лазанья – иллюзия. Это слегка иррационально, но ты сама внушила мне такой образ мысли.
– Существа даже почти не едят, они только ждут дня, когда им подадут голубое зелье. Но они даже его не делают смыслом своего существования. С самого рождения для них жизнь – это возможность, а не реальность. Для нас всегда было иначе. У вас не кипят мозги? – Эмма все же принялась за лазанью, та оказалась удивительно вкусной.
– Я не видел ничего удивительнее твоего мира, правда. Но я все еще не знаю, что нас ждет. Как именно мы умрем?
Эмма чуть не подавилась. Она закашлялась, Коул с тревогой всмотрелся в ее покрасневшее лицо. Но через полминуты Шепард пришла в себя.
– Отправите меня – я у них узнаю. Мне они расскажут.
– Непременно. Но я все же сначала хочу получить ноги. Набирай, потом отправишь меня. Кстати, как это происходит?
– Что?
– Как ты набираешь?
Эмма потерла пальцем кончик носа. От горячей еды слегка хотелось высморкаться.
– Не знаю. От меня не зависит сигнал, когда много. Сам приходит. Но перед этим я ощущаю, что я одинока. Что рядом нет и быть не может никого близкого. Голоса поют… Вы вроде бы уже спрашивали.
– Наверное. Извини.
Петерсон протянул руку и сплел свои пальцы с пальцами Шепард, та боязливо посмотрела на красную скатерть рядом с их руками. Они словно тонули в кровавой гуаши. Симпатия Коула к девушке в красивом платье становилась все сильнее.
– Я чувствую, что ты чувствуешь нашу связь. Завтра я поеду в клинику, чтобы написать заявление об уходе. И бункер оставлю, пусть его передадут кому-то другому.
– А пациенты?
– О них позаботятся, будь спокойна. Всех вернем родителям. Марка и Ханну – в приют.
– Смогу ли я увидеть их перед нашим уходом?
Петерсон вытянул свободную руку и накрыл ею их сплетенные пальцы. Он впервые делал этот жест не по-отечески, а как-то иначе, с другой симпатией.