– Не притворяйся, что тебе это нужно. Социальные связи никогда не имели для тебя особенного значения. Ты наберешь быстрее. И все это быстрее закончится.
Эмма подняла на психиатра глаза, полные слез. Он снова слегка наклонил голову по-птичьи, сощурившись.
– Да, ты молода, тебе еще жить и жить. Но твой дар (или проклятье) – не твоя вина. Сделать с этим ничего нельзя. Давай просто расслабимся, отдохнем. Как это произойдет? Не думаю, что нам будет больно или страшно. Перед смертью мозг человека вырабатывает вещество, вызывающее эйфорию. То есть мы умираем в спокойствии и даже блаженстве. Я врач, я могу сказать авторитетно.
– Правда?
Коул потянул тонкую руку девушки к себе и прикоснулся губами к костяшкам ее пальцев. Она зажмурилась и опустила голову.
– Не прячь от меня свою боль. Я хочу, чтобы мы избавились от боли.
– А у вас какая боль?
Эмма снова посмотрела ему в глаза.
– Я одинок. Меня все достали. Кроме Альберта у меня никого нет. Я затворник, живу, словно выброшенный. Я никому не нужен. Я даже Альберту об этом особенно не говорю. Как бы я не говорил, что профессионал, в душе я – полное ничтожество. Я с детства такой. Вернее, с юности, с поступления в университет и начала изучения психологии и медицины. Я сильно хотел быть великим ученым, это была голубая мечта. В итоге я буду сидеть на скамье подсудимых. Мне грустно оттого, что я потерял работу. Это была вся моя жизнь, Эмма! Вы, пациенты, были всем для меня. Работа с вами – мое призвание. Но теперь все иначе, и мне страшно.
Эмма безразлично смотрела сквозь голову Коула.
– Я тоже полное ничтожество.
– Нет. – Он сжал ее руку. – Именно ты показала мне, какой я на самом деле кретин, и повернула меня к свету. Я – твой ученик, Эмма. Ты – мастер света. Я сегодня понял, что вскрыл бы себя лезвиями, если бы не ты.
– Но ведь у вас есть работа и друг…
– Говорю же, я одинок.
– Так нашли бы себе женщину.
Петерсон тоскливо улыбнулся.
– Я не умею общаться с женщинами. Они уходят от меня. Я – эгоист и лжец.
– А я некрасивая, – улыбнулась ему Эмма. – Чересчур худая, маленькая грудь, ужасное дикое лицо, шрамы на руках. Меня можно в цирке показывать.
– Неправда. Ты красивая. Очень красивая девушка Эмма.
Эмма приглушенно засмеялась, втянув голову в плечи и прикрыв рот ладонью.
***
Прошло еще три дня. Эмма повеселела и совсем уже не думала о предстоящей кончине. Она тонула в своей постели во флигеле дома Петерсона, руки ее превращались в зеленые молнии, а глаза – в осадки солнца. В мире, говорят, было десять солнц, и все они что-то означали. Эмме однажды приснилось, что солнца в этом мире создали кристаллы, все шло от кристаллов, это был первородный материал. Мир в измерении избытка был усеян знаками. Мир был цикличен, как жизнь каждого существа в нем. Он был единым кольцом возможности. В измерении избытка даже не было присутствия – одна и та же странная сказка, игра воспоминаний или предчувствий, объединяемых Аркой – просветом настоящего. Настоящее – это тайник. Каждое прикосновение Коула к ее руке было предчувствием. Настоящая жизнь была в предчувствии. Эмма понимала, что средоточие смерти – в настоящем моменте. Там буквально не было ничего, и одновременно было все.
Изредка переползая с кровати на оттоманку, Эмма читала Достоевского, грызла сушеные бананы с начос и смеялась над шутками Петерсона. Тот приносил ей лакомства каждый день, словно официант. Иногда брал ее за покупками, все еще ужасно нервничая. Погода испортилась, небо было хмурым, цвета миндального молока. Пришлось купить новые джинсы черного цвета, осеннюю обувь на шнуровке, теплых вязаных кофт, куртку. Эмма редко выходила из дома, но все же какой-то странный порыв иногда вынуждал ее выйти во двор или даже за ворота – прогуляться. Прогулки эти были одинокими и мечтательными. Она брала с собой пакетик с конфетами, персиками или клубникой и слонялась по пригороду, рассматривая небо и чужие дома. Однажды на нее громогласно залаяла соседская собака, и девушка решила не проходить рядом с тем домом.
Иногда она входила в черту города – и смертельно пугалась, поворачивая назад. Ей казалось, что она может встретить кого-то из родственников пациентов, что было бы ужасно, ведь это была неприглядная правда: не Петерсон «поменял» девушкам конечности. Они не поверили бы в это, Эмме все равно было страшно.