Бренда и правда не задала ни единого вопроса о том, куда делась Эмма, хотя накопилось их с избытком, а Джорджия все равно не смогла бы и спросить. В бункере было неспокойно. После разоблачения «клуба Электрошок» ко всем приставили дополнительных медсестер, которые следили чуть ли не за мыслями подопытных. Коул дважды в неделю навещал больных, те еще не прекратили спрашивать, куда делась Эмма. Даже Кристина, всегда смертельно злая с того дня, как заполучила руку и ногу, стала беспокоиться насчет бывшей подруги.
– Ее правда перевели? А за что? – недоумевала Кальтенбруннер. Ее боль от потери матери переросла в обиду на мать и бесконечную злобу на нее и на мир.
– Правда. Просто здесь не те условия для нее, мы нашли более удобное место, – говорил полуправду психиатр. – И там она будет в безопасности. Я не накажу вас за план убийства, но все же теперь вы под усиленной охраной. А то вдруг навредите себе или друг другу, мало ли что еще зародится в ваших головах.
Ханна бросила читать Целана и резко сменила замкнутость на общительность, чтобы не утопать в ужасе от своей конечности, каждый день играла в крэпс и «Монополию», заливисто хохоча над ужимками Джимми, который тоже стал более словоохотливым. Оливия Делапорт была полной противоположностью Ханны Розенфельд: она погрузилась в книги с тем рвением, какое бывает только в тревожном и смятенном состоянии юного сердца. Она похудела, несмотря на то, что много ела, красивый рот ее всегда выражал отвращение и боль: ей сообщили, что мать заберет ее только через две с половиной недели. И тогда же заберут остальных. Эксперимент закончился! Все выдохнули с облегчением. Тетя Джилл – повар – приносила Оливии пирожки, девушка не отказывалась. Хэнк просил ее поделиться и ел с нескрываемым удовольствием.
– Она изменит еще кого-нибудь в новой клинике, мы будем не одни, – сказала однажды Ребекка Оливии.
– А потом будем собираться в круг, как алкоголики или наркоманы, и рассказывать, – мрачно шутила Оливия Делапорт, почесывая искусственную руку.
Но в целом отсутствие Эммы Шепард не сказалось на пациентах негативно. Все было точно так же, только чуть больше тревоги в глазах каждого. Словно троим из них грозила смерть. Клуб «Электрошок» сдружился много месяцев назад, все были друг за друга горой. Активистка Бриджет убеждала остальных не вешать нос:
– Еще неделю назад вы поносили Эмму, а теперь волнуетесь за нее? Понимаю, мы же друзья. Но раз ее перевели – ничего не попишешь. Ей там неплохо, я уверена.
– А превращать она будет? Сомневаюсь, что пациенты другой больницы будут благосклонными к этому кошмару, – резонно замечал Фрэнк. Дэвид всегда жал ему руку после этой фразы и говорил:
– Я не верю в проклятья: это бабушкины сказки. Но все же она проклята.
Проклятая Эмма в это утро валялась с «Идиотом» на оттоманке и жевала клубнику. Она читала, лениво переворачивая страницы. Внизу в библиотеке расположился Петерсон, он писал последние отчеты для клиники. Эмма старалась не мешать ему и развлекать себя сама. Снизу слышался легкий джаз, а потом по-немецки запела Александра – немецкая певица, композитор, гитарист и пианист, звезда немецкого шансона этого века. В душу закралось праздное любопытство, и она, так и не сформулировав цель визита, спустилась в библиотеку по мягкому травяного цвета ковру гостиной. Петерсон поднял голову и вскинул брови: Эмма никогда не приходила к нему сама. Темно-серый торшер рядом с ним светил тускло, за окном собирался дождь. Длинные и ровные книжные полки внушали трепет перед многознанием Коула.
– Не читается? – он улыбнулся и подмигнул Эмме. Теперь он решил добиться ее внимания как мужчина, а не как отец: девушка нравилась ему все больше.
– Глен говорил мне про Набокова, это какой-то русский писатель. Он у вас есть? Могу я почитать?
– Конечно. Что именно ты хочешь прочесть?
– На ваш выбор.
– Минутку.
Коул Петерсон поднялся с кресла, пошарил в книжных полках и достал небольшую книгу в мягком переплете.
– Вот, держи «Защиту Лужина». Книга восхитительна. А Достоевский тебе уже не нравится?
– Нравится, но я хочу читать две книги сразу. Все из-за структур в моих глазах: как вы говорили, мы все стали умнее.