Эмма схватила книгу, не уловив настроения Коула, и уже хотела отправиться к себе во флигель, но тот поймал ее за руку.
– Я – чудовище. Не такое чудовище, как герой из другой книги Набокова Гумберт временами, но тоже глубоко болен. Ты стала жертвой моей болезни: я часто засматривался на юных пациенток. Фетиш больного человека. Ты давно мне нравилась, наверное, с самого первого дня твоей жизни в бункере, еще когда я выбирал подопытных. Правда, я потом забыл об этом, поглощенный работой, но сейчас словно вспомнил.
Эмма не знала, что ответить.
– Я гораздо более больна, чем вы, – собравшись с силами, наконец проговорила она. – Но мы друг друга поняли. Не знаю, как и когда, но… да.
Она все еще боялась смотреть ему в глаза.
– Хорошо, что ты это ощутила.
– Через пару дней будет много, я уже понимаю это: голоса начинают петь громче. Проведу ритуал, как вы и хотели. Кусок глаза вы съели, вы причастны к нашему небольшому кружку путешественников. Если существа будут благосклонны – вы сможете погрузить меня. Попробуете у них попросить?
Коул порывисто обнял Эмму, положил тонкие пальцы на ее шею и впервые поцеловал в губы. Та ответила, но очень робко.
– Называй меня на «ты», нам все равно вместе умирать, – прошептал он, когда поцелуй прервался. Он огладил ее ухо, а потом провел рукою по эбеновым волосам, и по-отечески прижал ее голову к своей груди. Эмма слышала скорое биение сердца, словно перед эшафотом, и обняла своего похитителя ровно так же крепко, как он – ее. Александра закончила песню, и ее сменил Джаккомо Пуччини. Шепард впервые слушала оперу.
– Хочешь что-то современней? «E-rotic», например? Тебе понравится.
Петерсон поставил диск в старенький, видавший виды проигрыватель «Sony». Заиграла заводная мелодия с безумно откровенным текстом. Эмма захохотала и села на кресло с нарисованными апельсиновыми цветами. Коул сиял счастьем, смотря, как его пленница искренне смеется, сияя новыми черными джинсами и красным свитером. Теперь – не пленница?
– Какая дурацкая песня! – улыбалась девушка.
– А по-моему просто очень забавная. Ты знаешь, что у тебя проявились веснушки?
– Веснушки?
Девушка соскочила с кресла, свернула налево, в ванную, и пригляделась к своим щекам. Она и правда заметила там подозрительные пятна.
– Вроде не в Калифорнии живем… Откуда у меня веснушки? Солнца-то мало стало, – удивлялась она, когда вернулась в библиотеку. За окном уже слегка клокотал гром. Небо из молочно-белого превратилось в антрацитовое, кое-где с вкраплениями стылого серебра. – Это какой-то знак?
– Тебе лучше знать.
Она снова упала в глубокое кресло Коула, которое стояло прямо возле окна и начала книжных полок. Рабочее место психиатра оказалось справа от Эммы, у стены, усеянной абстрактной живописью и кое-где – литографиями.
– Ты пиши, а я буду наблюдать.
Петерсон остановил диск и снова включил оперу. Пуччини выводил слова самозабвенно, под его пенье хозяин дома вновь уселся за стол – писать отчет. Он был горд, что Эмма назвала его личным местоимением.
Ему удалось сломить преграду.
Эмма вертела Набокова в руках, а потом открыла книгу на какой-то случайной странице и начала читать.
– О, Лужин этот женится. Значит, у него будет семья. А я вот не хочу детей. Что я смогла бы им дать?.. Сама даже не кончила школу при приюте. Но, наверное, многие мои однокашницы уже родили первого ребенка.
– Я хотел, чтобы моя жена подарила мне близнецов, – сказал Коул. – Но она скончалась, не дав мне ничего, кроме боли и скорби. Давай не будем об этом, нас ждет лучшая жизнь. Я уже много лет вдовец, не надеялся даже жениться вновь. Нина осталась только на портрете, который я надежно спрятал.
– А она была красива?
Петерсон натужно поднялся, вышел из-за стола и принялся копаться в ящиках секретера. Наконец он выудил оттуда слегка пыльный овальчик пудрово-розового цвета с полу-сломанной опорой. Он вручил его Эмме. На нее взглянула широко улыбавшаяся худощавая брюнетка лет тридцати с вздернутым носом и слегка криво сидящими очками. Она была одета в летящую блузу с орнаментом «гусиная лапка», на шее блестело колье с журавликом. Овал перетягивала угольного цвета шелковая лента.