Томик лежал на своем месте, Ханна достала его и раскрыла.
Кольцо – что для натягивания лука –
было послано вдогонку за стайкой слов,
рванувшихся за пределы мира
со скворцами,
Стреловидная, когда свищешь-навстречу-мне
я знаю, откуда ты,
я забываю, откуда.
– Что это значит? – спросила Эмма. – Все его стихи какие-то непонятные.
– Их надо не понимать, а чувствовать, как и любые стихи, – ответила Ханна. – Я вот, например, чувствую, что натянута до предела, так, что память отшибает. Есть что-то большее, чем ты или я. И мы должны быть готовы ко встрече с этим. Выстоять перед ним.
– Это же тот мир, который ты видела! Целан будто сам там побывал!
– А если мир этот убьет нас?
– Не убьет.
– Тогда зачем готовиться?
– Он может поглотить тебя. Ты – стрела, а он – язык. Это эротика.
– Я тебя не очень понимаю…
– Давай еще одно.
Это больше не
та
постепенно с тобой
часу на дно уходившая
тяжесть. Это другая.
Это вес, приносящий назад пустоту,
спут-
ницу твою.
Он, как ты, безымянен. Быть может,
вы оба одно. Быть может,
и ты однажды меня назовешь
вот так.
– А это о чем? – спросила Эмма.
– Ты и мир – одно и то же. И у этого целого нет имени, мы с миром – это не выразить. И это тяжело.
– Я поняла: существа, которых ты видела, это знают с рождения: они уже рождаются или взрослыми, или детьми на выбор ангелов. Целан и тут чувствует: когда рождается существо – оно уже ощущает целостность с миром, и оттого так хочет уже умереть. Они хотят умереть, понимаешь?
Ханна и Эмма задумались.
Медсестра что-то записывала в свой блокнот. Медсестра, стоявшая, словно прокурор за трибуной – это ножницы, разрезающие любую сумасбродную теорию. А Эмме нужно было снова провести ритуал на своей кровати.
– Нужно снова туда, где мы были, – шепнула Эмма Шепард Ханне Розенфельд на ухо. – Я тебе еще многое покажу.
– Опять кого-нибудь уничтожишь? – злобно ответила ей Ханна. – Мне было его так жаль…
– Нет.
– А они случайно не бессмертны? Но ты же говорила, что они хотят умереть!
– Они иначе понимают смерть. Давай покажу.
– Но как пройти мимо Джорджии?
Девушки поняли, что это будет проблемой. Она же не уходит, следит за каждым их шагом! Чертов врач науськал! Они как на ладони, а остальных еще нескоро приведут. Надо было придумать план.
– Она одна. Она немая. Мы можем пойти к тебе в палату и там… Давай рисовать план!
– Зачем рисовать? Что она нам сделает? Ну, пойдем. Хотя… лучше завтра: я как-то устала…
На следующий день было купание, и девушки попросились мыться последними. Мылись они в одиночестве, что было неплохо. Сестра-вампир лишь стояла за дверью и слушала. Эмма была первой. Им разрешали носить с собой дорогие сердцу вещи (если они, конечно, не были кулонами, к примеру). Им разрешали также сидеть в чужих палатах.
После ванной девушки, как в прошлый раз, сели друг напротив друга на кровати Эммы, накрылись одеялом и взялись за руки.
«Эпсилон».
Ханна оказалась в какой-то темной комнате с низким потолком. Она упала на колени и стала ощупывать землю, земля оказалась цельным камнем, покрытым вековым слоем пыли. Руки заскользили вверх, по стене, стена была пологой. Средневековая келья? Темно – хоть глаз выколи. Девушка поползла вдоль стены, кашляя от затхлого воздуха, и неожиданно наткнулась на отверстие в стене. Она попыталась заглянуть внутрь – и обнаружила далеко внизу не менее затхлую комнату с длинным столом, на котором что-то лежит. Пролезть не выходило, Ханна Розенфельд скребла пол ногтями – но неизменно ей оставалось лишь смотреть. Внезапно лежащее на столе тело – а это, вне всяких сомнений, было оно! – начало шевелиться, только гротескно, словно кукла-марионетка; оно дергало конечностями, раздавался неприятный хруст. Девушка стала пятиться в ужасе – и крик ее отозвался гулким эхом: она провалилась в большую черную дыру неподалеку.