Из лесопарка на нее двигалась женская фигура с горящими глазами, руки ее обе были тяжеленными, сделанными из железа и алюминия, они маячили за спиной, словно две большие железнодорожные шпалы; двигалась она вкрадчиво, несмотря на свой груз, на лице была прозрачная маска из тяжелого пластика. Эмма закричала не своим голосом и что есть силы рванула из парка. Она бежала, задыхаясь, преодолевая то же расстояние, что шла прогулочным шагом, гораздо быстрее; она не заметила, как оказалась дома. Жилье Петерсона Эмма уже считала своим домом, ибо другого ей было не дано. Скиталец рад любому пристанищу, где есть свет, пища и добрая беседа.
Она заперлась на ключ, поднялась во флигель, сдернула с себя куртку, уронив ее на ковер, задвинула щеколду в комнате и свернулась калачиком на оттоманке, едва моргая от страха. Тишина стала напряженной, нужно было включить проигрыватель, чтобы умалить ее воздействие на ум, но Эмма Шепард не могла пошевелить и пальцем. Вроде бы никто не стучался. Эмма выдохнула и постаралась успокоить колотящееся сердце. Она разделась, перебралась на кровать и попробовала заснуть…
Проснулась она вечером, ужасно разбитой, голова трещала немилосердно. Держась за лоб, Эмма спустилась за аспирином. Коул должен был приехать примерно в семь. На часах было без пяти семь. Она решила включить проигрыватель, свернула в библиотеку…
На кресле Коула восседала калека из парка. Она скалила клыки под маской, пальцы ее оканчивались лезвиями-многоугольниками. Эмма завопила и осела на пол, не зная, куда бежать. Испуг лишил всех сил. Но женщина не двигалась, она лишь восседала на своем месте, вертя глазами и пальцами. Длинный змеиный язык неоново-голубого цвета вывалился из ее рта, доставая жуткой гостье до пояса. Она просто сидела. По углам собирались тени, словно какие-то полуразумы сияли над книжными полками и под раковиной в ванной. Шепард заплакала, обнимая себя руками, и легла на пол, сгруппировавшись. В голове запели так, что чуть не оглушали, голоса. Шрамы на лице болели. Неизвестно сколько она пролежала так, стараясь не смотреть вперед…
Послышался спасительный звук сигнализации во дворе, но девушка не могла подняться с пола. Гостья, казалось, не обращала внимания на возвращение хозяина дома, нагло развалившись в его кресле и сверля Эмму сверкающими, как алмазы, глазами. Коул вошел в добром расположении духа – чтобы увидеть, как его юная леди лежит на полу и рыдает. Он в беспамятстве подбежал к ней, попытался поднять и привести в чувства.
– Боже мой, что с тобой, детка? – Он ощупывал, не сломаны ли ее ребра, не порезаны ли руки, не упала ли она, не сделала ли с собой чего-нибудь.
– Она сидит, – икнула Эмма, тыча пальцем в женщину на кресле.
Коул обернулся.
– Кто сидит? Там никого нет.
– Скоро ты тоже будешь видеть их здесь, когда обретешь все конечности и мой дар. Я думаю, что так и будет, – задыхаясь от слез, прошептала она ему на ухо. – В библиотеке сидит одна из существ мира избытка.
Петерсон еще раз обернулся, а потом, для демонстрации того, что его дом безопасен, уселся в своем кресле, подведя к нему Эмму.
– Ее нет, Эмма.
– Она есть! – завизжала Шепард. – Она стала призраком и ушла в одну из твоих картин над столом!
Женщина и в самом деле превратилась в призрак и втянулась в картину Малевича, самую большую, что висела на стене.
Эмма дрожала как осиновый лист. Психиатр все же посадил ее к себе на колени и принялся гладить по спине.
– Ты видела их раньше? Именно поэтому тебя положили в первую клинику? – спросил он.
– Видела. И во сне, и в реальности. Я видела подобные призраки, но последний был лет в десять. Но положили меня потому, что я набрасывалась на соседок и воспитателей с кулаками. Я давно не встречала их… В мире избытка они такие же страшные? Жаль девочки мне не сказали, есть ли у них клыки…
Эмма всхлипнула. Петерсон мягко поцеловал ее в шею и прижал к себе еще сильней.
– Скажи мне, когда ты вообще ничего не ощущаешь, кроме радости? Дай мне сделать твои дни радостными и спокойными, пока они не забрали нас! Господи, помоги нам!
– Мне спокойно, когда я в тепле и меня обнимают.
Коул чуть не заплакал сам.