– А гипноз разве не чушь? – удивился Джимми Уоррингтон.
– Мы видели это все взаправду, – возразила Ханна. – Скажи же, Кристина?
– Да-да, – подтвердила Кальтенбруннер.
– Конечно, – откуда-то из глубины комнаты послышался голос Оливии Делапорт. Они с Бекки сидели и листали женские журналы.
– Чушь собачья, – настаивал Хэнк Нортон. – Я не знаю, как она это делала…
– Вот поэтому и молчи, – фыркнула Ханна.
– Очковтирательство, – поддержал Хэнка Дэвид. – Она как тот бородатый фокусник из телика, кажется, Рэнди. Да, Джеймс Рэнди. Только он мистику не любил, он просто был иллюзионистом. Он был противником всего того, что не объясняла наука. А Эмма – словно его плохая копия, злая сестра-близнец.
– Думаешь, правильно только то, что объясняется наукой? – На лице Ханны было написано презрение высшей пробы. – Ты как Петерсон! Именно из-за науки своей он и замучил нас! Вы хуже нацистов! – Она перешла на крик, русая прядь налипла на лоб, и Ханна Розенфельд забрала ее за ухо.
– Успокойся ты, нам не нужно ссориться, – трясла ее за плечо Бриджет. Даже Бекки и Ливия обернулись на возгласы за столом. Дэвид сидел в недоумении и чесал ногу. Ханна, кажется, остудила пыл и теперь продолжила играть.
– Как твоя нога и рука? – спросила Ханна у Кристины, спустя партию, сыгранную в полном молчании. Теперь они вистовали, Кальтенбруннер оказалась «болваном».
– Не болят – уже хорошо. Знаешь, – откликнулась Кристина, – я думаю, что у меня получится печататься в журналах. Они и инвалидов печатают, это вроде как даже модно. Я красивая, мне все можно. – Она распустила «шишечку» и разметала свои каштановые волосы по плечам.
Эмма и Коул сидели в гостиной на диване. Эмма попросила почитать ей Набокова, и тот медленно, с чувством, начал зачитывать «Защиту Лужина». Калека маячила за окном, но они оба отвернулись от него и включили приглушенную музыку. На сей раз из проигрывателя сладко пела Милен Фармер, под звуки ее голоса было приятно читать книгу. Они читали уже четвертый час, но Эмма словно бы и не замечала времени, сидя в одной позе.
– Так всегда было обидно за него... Такой талантливый человек, а в жизни никак не устроится, – сказал Петерсон.
– А мы устроимся, – осклабилась девушка. Петерсон хмыкнул, сдержав смех.
– Я обещаю больше так не напиваться. Я не контролирую себя в такие моменты. Я сам не свой, – пообещал он.
За окном снова гудел гром, небо разверзалось и выпускало из своих тенет трубящих всадников. Хрупкий, пряничный пригород омывал дождь, лесные птицы, галдя, купались в лужах, топорщили перья. Водосток бурливо шумел, создавая ощущение умиротворения (если, конечно, не глядеть в окно гостиной). Жизнь, кажется, уже была не такой ужасной и унылой.
Прошло уже без одного дня две недели, и страх перед похитителем девушку оставил, на его место пришло ощущение близости. Коул оформил опеку над Эммой, и теперь все было по закону. Это оказалось быстрее, чем она думала, и в минуты плохого настроения Эмма винила Петерсона в манипуляциях, а в минуты хорошего – хвалила себя за то, что поведение ее благоразумно и она теперь имеет какого-никакого близкого человека на пути в Арку. Будучи в бункере, она думала, что это будет Ханна Розенфельд, но теперь все стало не так. Это был самый неожиданный исход сценария, надиктованного ей Измерением Избытка.
– Много, – внезапно объявила Эмма Шепард, держась рукой за голову. Субстанция в ее голове волновалась и билась о своды черепа, словно вонючий поток нефти.
– Давай проведем ритуал, прошу, – прошептал Коул, целуя ей руки.
– Хорошо.
Они отправились на кровать Эммы, Петерсон зажег свечу и стал смотреть на огонек, она накрыла себя и Коула одеялом из бункера, и приказала следить за тенями. Тень выщелком растворилась, Коул потерял ее: Эмма ее забрала. Ксилофон зазвучал в голове Коула, словно далекие сказки детства.
«Ро».
Петерсон ощутил, что под ногами есть что-то твердое, но сам он по горло в жидкости. Из плотного потока света понемногу начали вырисовываться детали – это был внутренний дворик храма. Вокруг путешественника маячили фигуры монахов, они то и дело что-то проверяли под котлом, в котором он находился. Котел? Коул попробовал толкать руками ярко-голубую жидкость, в которую был погружен – и нашел стенки. Котел был огромным, но вытянутым вверх, как тарелки и ложки прихожан и монахов, и потому весьма тесным. Коул принялся кричать, чтобы его отпустили, но никто его не слышал. Он был прикован. От нарастающего ужаса заныл желудок, Коул задергался, чтобы хоть немного расшевелить голубую жижу – бесполезно, он крепко стоял на полу котла.