– Помогите! – заорал наконец он что есть духу.
Ему хотелось заламывать руки и умолять, чтобы остановить собственную казнь.
– Скажи мне, за что меня казнят? – наконец, ужасно вспотев, спросил он у монаха – главы Ордена. Тот покачал головой и указал наверх.
Коул увидел звезды. Мириады сияющих звезд в каждом углу, и она была самой ослепительной – Эмма. Она была прикована к огромному металлическому кресту с шестнадцатью концами.
– Эмма! Эмма, нет! – Вскрикнул Петерсон, в носу стало свербеть.
«Она говорила, что умрет.
Говорила.
Но почему именно так? Черт вас дери!»
Это оказалось видением: девушка исчезла, а молочное небо снова спеленало глаза.
– Вы показываете мне, как она умрет? – спросил Коул у монаха. Тот покачал головой. – Или меня ждет это? Но вы же решили меня сварить! – выпалил он.
Монах снова покачал головой.
К Петерсону поднесли чан с качающейся ярко-зеленой жидкостью. Монах указал кривым пальцем в небо.
– Это вы дадите ей?
Существо кивнуло.
– А можно ее не убивать? – лицо Коула выражало надсадную боль. Эмма стала сильно дорога ему за эти две недели. Он понял, что любит ее.
Глава Ордена удалился в храмину. Петерсон был беспомощен. Непрошеные слезы брызнули из глаз.
В храмине Кольца вертелись от уже происходящего ритуала с ядовитыми перламутровыми звездами. Прихожан не было, лишь монахи отдавали силы своему божку. Кристаллов в этот раз понадобилось больше, они нещадно вырывали их из своего тела и отправляли главе. Он растил из них кости, а потом исходящие из костей и звезд вибрации уходили к кольцам. Храм дрожал и танцевал вместе с его хозяевами. Коул смотрел бы на это и не верил бы глазам, если бы не находился в котле. Облое блюдо над входом, казалось, было призмой, которая транслировала вибрации ритуала всему этому жуткому королевству без короля. Или это часы?.. Да какая разница, его сварят! От мысли быть сваренным заживо Коул запаниковал и снова попытался выбраться, но все еще был надежно зафиксирован. Тогда от безысходности он завопил во все горло, готовясь к смерти.
Ритуал, кажется, был закончен. Монахи выбрались из храмины и собрались вокруг котла, встав в круг. Глаза и рты зияли черными дырами, кожа, казалось, собиралась в сухие дюны вокруг пустот. Глава Ордена снял маску, обнажив тяжелую челюсть и высунув длинный неоново-голубой язык. Он поднес к котлу какой-то сложный прибор, напоминавший лазер. Все. Это конец. Петерсон заколыхал жидкость, в которой был по горло, и пронзительно закричал. Но монах прижал три пальца к его измученному воплями рту и покачал головой.
– Мне не будет больно? – ноющим голосом спросил Петерсон.
Монах, покачав головой вновь, окрестил его шестнадцать раз и включил лазер. «Ладно, умру как мужчина, не рыдая и не визжа от боли», – пронеслось в голове Коула. Остальные монахи напевали, шурша своими серыми одеяниями и танцуя дикий танец.
Лазер чертил что-то на стенках котла. Монах призвал Петерсона нырнуть, опустив голову в голубой напиток.
Коул увидел странный иероглиф, напоминавший японский или какой-то еще из азиатских. Далее вырисовался еще один. И еще. Три. Три иероглифа. Коул, наглотавшись напитка, имевшего теперь вкус сахарной ваты, выплыл на поверхность и спросил, задыхаясь:
– Как мне это понять?
Глава Ордена указал на небо.
– Эмма?
Монах кивнул и подал мужчине горсть пепла. Внезапно он принялся с силой топить Петерсона, окуная его в жидкость. Коул сопротивлялся как мог, и только теряя сознание, понял, что жуткое блюдо смотрит в его сторону. Он наглотался голубой жидкости, в которой стоял…
Очнулся у себя дома, во флигеле, держась за Эмму Шепард и надсадно рыдая. Девушка обеспокоенно посмотрела ему в глаза.