– Я им был, – сказал психиатр. – И я больше не хочу им быть. Я больше не хочу помогать тем, кому уже помогают их миры. Хоть существа и не любят нас, обычных людей, но тебя они полюбили, они изображали твои черты на облаках.
– Нет, я просто случайная жертва их любопытства, – пояснила девушка. – Просто во мне есть много осияния, они почувствовали это и связались со мной. То, что в моей голове – это избыток осияния. Я была самым активным объектом на их радарах. Я – просто объект, они лишь изучали меня всю мою жизнь.
– Они сказали мне, что ты прочтешь этот знак. – Коул указал на грудь. – Что он значит?
– Он значит «доверие», – вздохнула Эмма. – Я видела такой однажды во сне. Мы должны доверять им. Они выбрали нас, словно лучших из худших. Словно самую ценную бумажку среди тонн мусора.
– И они не ошиблись. Я готов умереть.
– Вранье. Никто не готов умереть, – заметила Эмма. – Никто не готов признать, что существует «Ничто». Все только и делают, что трусливо гоняются за своим «Нечто».
– Но и я, и ты уже не гонимся за «Нечто».
– Нет, мы подбегаем к финишу и пытаемся как можно сильнее вовлечь себя в поиск «Нечто», чтобы потом получить наслаждение от встречи с «Ничто». И все же мы не видим четко наш собственный конец. Он не имеет названия, но существует интенсивнее всего вокруг. Твоя боль – от потери контроля. Какая-то часть тебя все еще гонится за «Нечто». Ты что-то ищешь, ты не хочешь, чтобы я уходила первой. Но смерть в один день бывает только в сказке.
– Ты жестока.
Коул Петерсон вздохнул и прижал голову девушки к своей груди. Она чутко слушала стук его сердца, похожий на инопланетную азбуку, словно странное электричество в машинах из мира избытка, которое давали кольца и арка. Зеленые молнии являлись его первоначалом; они, арка и кольца, а также зеленые молнии и серебристые кристаллы были первоначалом всего. Первоначала преобразовывали тело существа, уничтожая его, но им необходимо было соблюдать каноны, чтобы сделать смерть красивой. Тем более что машина, которую видела Ханна во время путешествия, была доступна только избранным. Те мужчины в блестках… Они выше Ордена? Они – избранные, уходящие в Арку экспериментальным путем? Местные искатели, ученые, жрецы?.. Да, они определенно ученые родом из семнадцатого века. И одежда у большинства существ была старомодной, они словно потерялись среди бесконечности возможных миров. Та машина... Там, в глубинах подвалов храма есть зал…
Эмма вздрогнула. Ей хотелось туда попасть. Более того, она попадет туда не по своей воле, передумав в последний момент. От собственной слабости у нее сводило зубы.
– Ты не спишь? – прошептал психиатр ей в волосы. – Для последнего рывка понадобятся силы. Давай просто спать.
– Я боюсь, что мне приснится собственная смерть.
– Давай тебе приснится невозможное будущее, где у тебя трое детей, муж и собака.
– Нет, я бы никогда не родила на этот свет столь же мучимое им существо, что и я. Тем более троих.
Руки Эммы мелко дрожали.
– И у меня нет и не будет детей, – сказал Коул. – Я бы не хотел видеть их руки, полные шрамов, их глаза, полные боли, их измученные болезнями и переживаниями тела. Их сознание. Сознание – это самое страшное наказание человечества; я понял это, еще будучи психиатром. Ко мне постоянно обращались измученные сознанием люди, а я не видел этого до встречи с тобой. Вернее, видел, но воспринимал их как обычных психов, а не как измученных самим фактом наличия у них сознания. Тогда психи – мы все.
– Мое сознание уже выброшено как негодное, а руки отрезаны как нечестивые. Мои шрамы – это просто выражение желания вырезать себя полностью.
– А я понял, что ошибаются только нормальные люди. Мы с тобой видим то, чего не видят они. Кусок глаза Джимми открыл мне это, а путешествие усилило эффект. Если ты умрешь раньше, а меня существа не примут – я покончу с собой.