Эмма испуганно взглянула в глаза Петерсона.
– Это путешествие сделало с вами? Это напиток внушил вам тягу к самоубийству? Я виновата перед вами… Это все дерьмо!
По щеке Эммы потекла непрошеная слеза. Коул отер ее и обнял Эмму еще сильнее.
– Напиток и знакомство с твоим миром открыли мне правду о нашем мире. Существа хотят его уничтожить?
– Не знаю, ими движет любопытство. Они изучают нас. Они понимают, что мы никогда не смиримся с избыточностью нашего существования. Вопросы… Мы постоянно их задаем, не понимая, что вопрос всего один…
– Камю его задал. Знаешь, кто такой Камю? Это философ. И если вопросы окажутся похожими, – ты будешь самым гениальным человеком современности. А я-то полагал, что ты глупая! Все эти тесты на интеллект ничего не показывают, это чушь.
– И что это за вопрос?
– «Стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой». Я в университете изучал философию, но отметал все книги по философии как бесполезный бред, безумную спекуляцию. Я бы вернулся к ним, не будь у меня опыта, который выражал бы все, что они написали. Мой эксперимент был бессмысленным, а все, что я делал – глупым. Одна живая картина того, что я хотел препарировать, словно лягушку, увиденная мной наяву, сделала меня настоящим. Ни один скальпель не раскроет тайны Измерения Избытка. Я увидел то, что не должен был видеть, я сам возгорелся желанием понять это – бездушным порывом ученого. И к чему это привело? К преумножению страдания. Электрический ток, который приходилось подавать в шлемы, должно быть, сделает всех, если они выживут, инвалидами. Мы пускали по вашим телам сильные разряды. Зеленые молнии, должно быть, теплы и мягки, уютны…
– И зеленый напиток, – добавила Шепард, улыбнувшись сквозь слезы. – Должно быть, он вкусный. Эвтаназия должна быть приятной.
– Ты боишься.
Он снял несколько прядей с ее лба, прикоснулся к нему ладонью. Лоб пылал. Она все еще плакала от бессилия и чувства вины.
– У тебя жар. Дать тебе что-нибудь?
Эмма кивнула, и Коул Петерсон отправился в ванную за лекарствами, лежавшими за зеркалом. Он отыскал жаропонижающее и отнес Эмме со стаканом воды. Женщина наблюдала за ним из зеркала, которое он приоткрыл, чтобы посмотреть на себя, но Петерсон почти не обратил на нее внимание. Но он увидел, как искажается ободок зеркала, словно вибрируя страшным пламенем, пуская электрические разряды: она была там слишком давно.
Эмма заснула, Коул отправился в библиотеку и обнаружил, что обои за сожженной картиной выжжены, на стене осталось темно-бурое пятно с голубыми прожилками. Она, должно быть, тоже долго сидела там. Женщина курирует их? Следит, чтобы они сделали то, что необходимо? Как бы она ни была отвратительна, психиатр понимал, что ее присутствие неизбежно.
Коул открыл свой дневник, что начал, когда к нему пришло первое осознание близости с Эммой и измерением, и принялся черкать ручкой:
«Альберт, прости меня. Я уже не твой друг, я другой. Если ты прочтешь это – попроси у Девы Марии заступничества и избавления тебя от скорби по мне. Я – не тот, по кому нужно скорбеть. Сходи в церковь, хоть ты это и не любишь. Помолись за меня. Меня уже не будет – это факт. Пусть твоя молитва приведет меня куда нужно, если, пережив все, что мне предстоит, я все же попаду в Чистилище. Я не знаю, какая религия верна. Ни один бог не допустит того, что я собираюсь сделать, но все же попроси за меня.
Я стал понимать, что перспектива попасть в Ад – ничто по сравнению с перспективой родиться. Мы добываем жалкие крохи наслаждения, захлебываясь в страдании. Одни лишь занятия любовью с Эммой показали мне это. Я даже уже не нуждаюсь в книгах. Я хочу одного – той свободы, которую ощущают существа из миров Эммы. Они не обременены ничем, они не ищут цели и смысла, просто ждут ритуала исчезновения. Они, должно быть, не рождают новых существ (спрошу у Эммы, видели ли девочки младенцев), они в тысячу раз рациональнее нас. Но они похожи на нас тем, что любят свои божества и боятся их. Но скажи мне, зачем им бог, если они не верят в загробную жизнь, более того, противоречат самой жизни? Их бог – Ничто? Арка – это Ничто. Это избыток, это шок. Это образ зияющей пустоты. Я мог бы написать книгу об этом, но уже зашел в интернет, чтобы почитать больше о пессимизме. Когда все идет слишком хорошо – значит, разложивший себя на атомы бог уже ждет, когда мы вымрем. Чем нам лучше – тем жизнь, как оказывается, быстрее заканчивается. Те, кто кончает с собой, поддерживают божественный план, быстрей уходя в такое приятное небытие. Эмма словно реинкарнация этих философов. Нам с ней хорошо, но через негу проглядывает боль. Я должен сделать все, чтобы она прожила эти дни в спокойствии. Мы поедем путешествовать по Европе, слетаем в Грецию и искупаемся в море.