Это последние строки перед нашей поездкой. Да! Я придумал, что мы можем сделать. Путешествие всегда приносило людям удовольствие».
Петерсон переместился в спальню, где Эмма бессильно ворочалась и стонала от непрекращающегося жара. Он держал в ладонях ее лицо и ждал, когда она проснется.
Прошел час, а может быть и два. Девушка хрипло вздохнула и проснулась, вздрогнув от внезапной близости Коула.
– Эмма, скажи, а как рождаются существа измерения избытка?
– Они появляются из кристаллов мумиями, а потом ангелы – бессмертные – даруют им имя, пол, возраст и срок жизни. Я видела рождение существа во сне.
– Завтра утром поедем за билетами на самолет, – внезапно переменил тему Коул. – Мы полетим в путешествие! Тебе лучше?
– Еще нет, но думаю, что наутро я, наверное, поправлюсь, – предположила Эмма. – Разве у вас… у тебя есть деньги на путешествие?
– Я откладывал на покупку нового дорогого фотоаппарата, но теперь эти деньги полностью твои. Мне уже не нужна камера. Мне нужно, чтобы на твоем лице была улыбка. Тем более что сбережений у меня было гораздо больше: просадим все! Поедем во Францию, в Германию, будем купаться на Крите… Лишь бы у тебя раньше срока не возникла потребность передать. Париж… Хочешь увидеть Эйфелеву башню?
– Хочу, – сквозь жар улыбнулась Шепард.
– Это все от стресса. Пожалуйста, не переживай ни о чем. То, чему суждено случиться – случится, но в свое время. Пока у нас еще есть, что увидеть в этом гребанном мире.
– Но как я передам вам дар? Существа не ответили?
– Я был в котле и прикован, меня обуял смертельный ужас. Как я мог спросить у них что-то?
Эмма задумалась.
– Тогда попроси в следующий раз.
Остаток дня они провели в библиотеке – Коул читал Эмме «Защиту Лужина».
***
Наутро Эмме и правда стало лучше, они с Петерсоном собрались и поехали за билетами. Самолет, пересекающий океан, отправлялся через два часа, и они решили прогуляться по Нью-Йорку и набить животы в азиатском ресторане, чтобы занять время. Затем Эмма провела время с азартом в зале игровых автоматов. Самолет уже ждал, когда пара – а они, несомненно, уже стали парой – добралась до аэропорта. Эмма впервые летела на самолете, ей было слегка страшно, но рядом был кто-то очень сильный и мудрый. Небо за иллюминатором стелилось сплошной ровной пеленой. Она знала, что под ними плещется огромный, своенравный океан, и с щемящим чувством восторга пыталась разглядеть воду, но все никак не могла. Петерсон смеялся и говорил, что она сможет взглянуть в полете только на крыло самолета, на облака и на него, и Эмма стеснительно улыбалась, как привыкла, обнажая только верхние кривоватые зубы.
Париж встретил их хмурым небом и хмурыми же людьми. Петерсон, бывало, улыбался (улыбка его стала слегка натянутой), или держал в зубах сигарету, фотографировал Эмму на свою «мыльницу», которой не пользовался уже много лет и которую едва откопал в ящиках секретера, и в памяти его отложился один снимок: вот Эмма стоит на фоне кофейни, одетая по-осеннему, слегка задумчиво держит в одной руке походный рюкзачок, а в другой – бутылку с лимонадом. Эмма повернулась слегка вправо, завела ногу за ногу, увидев мима, и стала с любопытством разглядывать артиста, пока Коул фотографировал. Они бродили по музеям, заказали гида, посетили Нотр-Дам-де-Пари, увидели Триумфальную арку (Петерсон даже пошутил, что их Арка лучше этой), занимались безудержным сексом в отеле.
Днем следующего дня они снова гуляли по улочкам Парижа, а вечером – поезд в Берлин.
В купе было уютно, но прохладно, а узенький коридор, окрашенный в пастельные цвета, вмещал только два разнонаправленных потока людей. Коул завернул спутницу в купленный в Париже клетчатый плед и вновь читал Набокова вслух, пока она смотрела в окно. Поезд мерно стучал по рельсам, покачиваясь, словно быстрый и ловкий акробат танцуя на канате и вгоняя путешественников в сон. Небо было пасмурным, цвета грязной воды. Эмма устроилась на коленях бывшего психиатра, тот откинулся на сидении и задремал.