Мутная, отвратительного цвета жижа, он ныряет в нее с головой – а выныривает в зеркальной зале, отделанной серебром и алмазами. Там четвертуют какого-то человека, он визжит, как свинья, истекает кровью. Видится это как сквозь тусклое стекло, пространство искажается. Это еще называется «дереализация» – неожиданно всплывает у психиатра в голове, и тот задумывается, а почему же неожиданно – это знания, которые он получил еще в университете. Словно он попал в алмаз, каждый кусочек реальности – призма, и в нем, размножившись, кричит казнимый. Крик заполняет все сознание, от него звенит в ушах…
Коул проснулся, вскрикнув. Эмма вздрогнула рядом.
– Мне приснился ужасный сон. Я теперь боюсь засыпать… – шепчет ей он. Эмма обняла его, уткнулась носом в его горячую шею, козлиная бородка слегка щекотала покатый девичий лоб. Девушка почему-то сонно думала, что ее веснушки отпечатаются на его груди и шее, словно солнечные зайчики, чтобы принести с собою немного спокойствия.
По коридору прошла проводница в фирменной одежде, ее полные бедра виляли, а туфли цокали о пол. Коул незаметно проводил ее взглядом, думая, скоро ли они приедут и сколько он спал. Он все же выпутался из объятий девушки, открыл дверь, выходя из купе, остановил проводницу и спросил, далеко ли до Берлина.
– Еще два часа, скоро приедем, – картаво отвечает та. Психиатр кивнул и вернулся обратно, передал информацию спутнице. Та кивнула, безрадостно, словно опять задумывалась о скорой смерти. И Коул понимал это.
– Мы погуляем по Берлину, попробуем фирменное немецкое пиво…
– Я помню, как ты кричал на меня из-за дыры в стене.
Это наполнило воздух слегка позванивавшим напряжением.
– Зачем ты это вспоминаешь? – Коул взял Эмму за руку и поднес костяшки ее пальцев к губам. – Я был не прав, прости меня. Я много раз был не прав с тобой.
– А как ты понял, что все резко поменялось?
– Это было еще до появления у меня новых рук, – начал вспоминать он. – Дай-ка подумать… Да, начиная с бойкота… Хотя нет. Я понял, что ты другая, сразу, как только тебя увидел. Ах, нет. Я сам не понимаю…
– Может быть, когда я совершила первое погружение?
– Тогда я еще даже не был зол. Наверное, это началось со звуков, что я услышал из дыры. Тогда я, как консерватор, ненавидящий все ненаучное, просто с ума сходил от мелодий и голосов, что доносились из твоей палаты. Я думал, что это передается как СПИД, быстро и навсегда. Я думал, что стал…
Он осекся.
– Стал таким же, как мы, психом?
На лице Эммы Шепард была написана ирония, смешанная с печалью.
– Я этого не говорил, ты сама сказала, – отшутился бывший психиатр. – Но я правда испугался тогда. А потом, не знаю, когда именно, во мне словно тумблер переключился, словно вагонетка поехала совсем не туда. Я боялся, что оказался тем, кто лежит на второй дорожке, и уже не сочувствовал тем четверым (или пятерым), кто ждал участи на соседней. Я словно побывал… в вашей шкуре. Я оказался на вашем месте и уже больше не мог проводить опыты. А потом я словно стал думать, как ты. Эти голоса внушали мне мыслить сходным с тобой образом.
– Мистическое воздействие? Ты же не веришь в мистику!
– Все еще не верю. Твои миры – это не мистика. Это настоящая реальность, более реальная, чем наша.
– А ты не видел эту женщину, страшную? Она не едет с нами?
Эмма была встревожена и попыталась выглянуть в коридор.
– Там только проводники, не переживай. – Коул погладил спутницу по голове и прижал к себе. Через какое-то время она расслабилась и задремала на его коленях.
Берлин был менее мрачным, и пиво – довольно вкусным. Днем Коул и Эмма вновь гуляли по городу с гидом, а ночью посетили клуб, где накурились до красных глаз и натанцевались до боли в ногах и спине. Многие местные недвусмысленно поглядывали на Эмму Шепард, но Коул Петерсон пресекал любые ее попытки отпроситься или танцевать одной, объясняя это тем, что боится за нее. Один раз он все же отпустил ее за напитком – и тут же пожалел об этом: к Эмме стал клеиться какой-то престарелый немец в куртке, усеянной клепками и шипами, а та извинялась на английском, ни бельмеса не разобрав из его пьяной развязной речи. Петерсон прямо посмотрел в глаза немцу, покачал головой, сказал «nein» и изобразил возмущение на лице, потом увел Эмму подальше от бара.