– Вместо того чтобы видеть все это, ты видишь их. Я всегда знал, что сумасшествие показывает мир совершенно иначе, но я не ведал того, что оно показывает иной мир. Я уже вступил в ряды монахов-аритов, метаморфоза закончена. Я почти совершенен, это ощущение не сравнить ни с чем. Диссертация, статьи… да ну их к чертовой матери!
– Но я – не человек, я вам… тебе уже говорила, – смущенно поправилась Шепард.
– Я теперь тоже. И стану еще менее человечным, когда обрету твой дар. Нас с легкостью можно класть в клинику, обоих, – хихикнул бывший психиатр. На лице его блуждало какое-то камерное шутовство. – Прости их, прости этих «людей». – Он изобразил в воздухе кавычки. – Прости за то, что они не вписываются. Ариты выбрали нас, мы должны сделать то, что предначертано ими. Если бы я не увидел всего собственными глазами – я бы и дальше считал тебя чокнутой, а себя – нормальным. Мы оба ненормальные, правда? Ну же, улыбнись. Улыбнись мне.
Эмма попыталась улыбнуться сквозь слезы, но вышло криво. Тогда Коул поцеловал ее, ощутив, как отрывки парка вращаются вокруг него и Эммы, в танце сшиваются, словно тело Франкенштейна, в новый ландшафт. Он будто бы осторожно ощупывал руками маленькое светящееся существо, распространяющее бледный агломерат в цветочные клумбы, буки, деревянные, слегка сбитые в хоровод скамьи, делающее их ярче и контрастнее, словно бы смотришь в камеру и фиксируешь резкость. «Жук» на ее лбу, поедание клубники под Милен Фармер, неумелая работа палочками и тяжелая походка, ужасная осанка – ничто, ни одна деталь не показывала того бледного, тревожного, сине-зеленого химического огня, который был основой всего ее существа, и одновременно во всем сквозило это осияние – цветная, калейдоскопичная проекция ощущений иных миров, словно витраж.
Солнце еще не село, до самолета оставалось полтора часа. Коул смог успокоить Эмму, поднял ее, шатающуюся, со скамейки и повел в гостиницу собирать вещи, обнимая за плечи, словно она почти полностью лишена сил, словно пережила тяжелое испытание.
– Тебе лучше? – поинтересовался он ласково, затем, поняв, что слишком тревожно сжимает худенькое плечо, ослабил хватку и обнял за талию.
– Мне словно стало все безразлично, – ответила она. – Как-то, очевидно, нужно все это принять. Я уже все выплакала.
Он машинально поцеловал ее в макушку и взял за руку, поняв, что девушка может спокойно идти без опоры.
Улицы были словно слегка смазаны или растушеваны, люди веселились, в соседнем парке начался концерт, заиграла громкая музыка. Они уже слышали шум и смех оттуда, и Коул предложил пойти и посмотреть, что же там происходит, но девушка отказалась, предпочтя тихий вечер перед полетом. «Скоро море, не отчаивайся», – твердил Петерсон.
Через сорок минут они уже были в аэропорту, доехав на такси. Опять самолет, опять легкое головокружение и ожидание новой точки на карте. Эмма крепко заснула через десять минут полета, а Коул сторожил ее сон.
***
Эмма проснулась слегка потерянной, но живой, пора было выходить. Лететь нужно всего три часа – а Эмма заснула. Впрочем, Коул спросил ее о самочувствии, и девушка ответила, что неплохо выспалась за эти часы. Было два часа ночи.
– Давай оставим вещи и пойдем на пляж, – предложил бывший психиатр, когда они спускались по трапу.
– Давай.
До гостиницы добрались без происшествий, оставили чемоданы, переоделись в пляжную одежду, и отправились пешком на пляж через весь город. Афины оказались тихими, сияющими ночными божественными огнями; помимо прочего Коул и Эмма пересекли центр города – площадь Синтагма. Вся специфика архитектуры была бы заметней днем, утверждал Петерсон, но Эмма говорила спутнику, что Парфенон и Акрополь в ночи еще загадочнее.
– Будто сейчас оттуда выйдет Афина, – улыбнулась девушка, указав на Парфенон, когда они шли мимо него. Коул сжал ее руку и сказал:
– Мы не зря отправились в этот тур. Ты должна увидеть мир и полюбить его. Ты всю жизнь пряталась от мира – теперь он принимает и любит тебя. Смотри.
Они добрались до моря, на пляже Фалирон было несколько человек, видимо, обожавших ночные купания. Это была компания, состоявшая из молодых девушек и парней, общавшихся на французском. Петерсон и Шепард расстелили на песке все тот же плед, купленный в Париже, избавились от верхней одежды, оставшись в купальнике – Коул купил его для Эммы – и плавках, и, как малыши, с криками счастья нырнули в прохладную воду.