Море обволакивало измученное переживаниями и самоповреждением тело Эммы, словно излечивая его. Коул поплыл на глубину, а его спутница осталась на мелководье и лежала на воде. Вода держала ее, словно обнимая, укачивала, словно младенца. Сизо-черное небо уже понемногу светлело желтовато-оранжевыми оттенками на юго-востоке – занимался рассвет. Небо, сбрызнутое оранжевым, стало лиловеть. Шепард восторженно созерцала восход солнца. Петерсон подплыл к ней со спины и обнял за плечи. Его мокрые волосы коснулись мокрой шеи девушки, добавив капель. Капли были большие, холодящие уже привыкшую к воде кожу, в них играли и причудливо преломлялись рассветные лучи, когда Эмма повернулась к своему спутнику лицом.
– Еще месяц назад я этого не представляла даже в самых безумных фантазиях, – искренне сообщила она. – Я не могла представить, что отправлюсь в путешествие с ненавистным доктором, который интересовался мною как русский ученый Павлов – своими собаками. Я не представляла, что могу перейти на «ты», что ты лишишь меня всего и одновременно все мне дашь.
– А я злился на тебя, будто извозчик – на плохую лошадь, – смеялся Петерсон.
Синий свет моря оберегал их души в греческий, жаркий восход солнца. Они словно остались последними людьми на планете, подбирали кое-какие пожитки в разбитом космическом корабле, оказавшись на забытом богом спутнике далекой звезды, напоминавшей Сириус.
Их соседи по пляжу пили что-то зеленоватое в прозрачных бутылках, хохотали, показывали пальцами на солнце. Они специально, словно противясь злой воле учителей, оставались сидеть на своих лежаках и пить зеленый напиток. Для Петерсона это был абсент, для Эммы – зелье возрождения. Словно небо, которое имело и зеленоватые оттенки, вливалось в их бутылки и наполняло желудки небесными соками. Земная твердь отражала их ноги, солнце заливалось в зрачки и пело в них, словно истово верующий хорист перед иконой Божьей Матери. Земля и небо преклонялись перед ними, ходили в их мыслях, под сурдинку шепча в уши, что каждый день они приближаются к чему-то сияющему, словно гора алмазов, каждый день они в мелочах замечают уходящее время.
Эмма ощущала, как под ногами мнется податливый песок, гладит ее ступни, недавно еще бродившие по Афинам – это ощущение наполняло голову, словно мягкое эфирное масло. Ее руки стали чуть бронзовыми за время путешествия, поддались солнцу, словно устали быть бледными. Порезы стали менее заметными, влажный ветер ласкал их, бережно задувая костер, словно она стала скалой, которую только и делают, что по утрам навещают облака и туманы. Она стояла в конечной точке, вернулась к истокам. Эмма рассказала часть этих мыслей бывшему психиатру, тот только еще крепче обнял ее за плечи, слегка ослепленный уже наполовину вылезшим из-за кромки горизонта солнцем. Ее эбеновые волосы облепили лицо и шею, будто лианы овили тропические деревья, она словно родилась заново, чтобы больше не страдать.
– Солнце дороже всего нам, оно дает жизнь, – пробормотал Коул на ухо Эмме, когда небо уже стало ярко-голубым, а смутные очертания лежаков и уличных кафе стали отчетливыми, и на земле уже лежали сероватые тени. – В каждом из нас есть солнце. Даже если ты в окопе, враг наступает, ты смотришь на солнце – и хочешь существовать вопреки битве, в которую вынужденно вступил.
– Мы дезертировали, – сказала Эмма. – Мы сбежали. Нас дома ждет мрак – а мы веселимся на пляже, пьем и курим траву.
– Мы поехали в путешествие для того, чтобы принять то, что будет, но в другом месте. Это защитит нашу психику от разрушения, – заметил Коул. – Еще веке так в девятнадцатом больным советовали сменить обстановку, и они в самом деле шли на поправку, как возвращались с паромов домой. Да и в наше время часто дают такие советы. Твои таблетки помогают тебе, а путешествие – дополнение к помощи.
– И алкоголь?
– А что нам терять? Хочешь что-то покрепче?
– Какой из вас врач? Даже я знаю, что мешать алкоголь и лекарства нельзя.
– Если хочешь жить – да. Хватит уже называть меня на «вы». Забудь, у меня больше нет профессии. – Они выходили на берег, отбрасывая светлые, размытые тени. – Я уже никто. Я перестал быть человеком. Я уволился, ушел навсегда, даже мой друг меня забудет через несколько лет. Подумаешь, ну был у него странный знакомый, вроде бы близкий, но при этом полный кретин. Но тебя он будет помнить долго.