– А я – что? – засмеялась Эмма и, зачерпнув воду, в последний раз за утро облила себе грудь, уже стоя по колено в морской воде. – Нас никто не знает, не знал и помнить не будет. У меня нет родителей, нет друзей. Твои родители и жена умерли, друг – вовсе не друг. Мне нравится, что о нас забудут. Мы не принесем никому хлопот.
– И зароют нас где-нибудь на разных кладбищах… Нет, я попрошу, чтобы нас похоронили вместе, в одной могиле. Если мы не…
Он осекся.
– Не испаримся?
Он ждал этого, но боялся выразить.
– Верно, – сказала Шепард. – Нас даже не нужно будет хоронить. Это меня радует, как ничто иное. Мы просто уйдем к аритам. А они уж пусть делают с нами что угодно.
Они вышли из моря и присели на плед, поежившись от легкого ветерка. Зеленая тень Коула скукожилась на песке.
– А как…
– Что, дорогая?
– Как они примут нас вдвоем, если попасть в измерение избытка можешь либо только ты, если я тебя погружу, либо я, если погрузишь ты?
Коул задумался.
– Пока не знаю. Давай придумаем, когда вернемся. Сейчас просто смотри на море и слушай пьяный хохот французских студентов. Мы устали, так давай отдохнем. Просто возьмем и отдохнем. Наплевать нам на все с высокой колокольни, дорогая. Чувствуешь этот ветер? Он не чувствует нас, ему все равно.
Эмма улыбнулась и легла на плечо Коула. Ее кожа была слегка стянутой от соли и все еще покрытой мелкими каплями. Пятки были все в песке, она даже не стряхнула его. Песок словно плавился на босых ногах, был сахаром на пирожных. И он словно был дороже жизни.
Наступило раннее утро. Студенты, пошатываясь и кашляя, удалились. Коул и Эмма остались на пляже одни. Не выспавшийся и что-то бормочущий себе под нос, шел грек. Он гремел ключами, – в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом волн, они слышали, как торговец открывает свою точку – лавку с мороженым, орехами и сухофруктами, и начинает рабочий день.
– Вот ему сейчас хреново, – ухмылялся Петерсон, словно мальчишка. – На работу пришел. А мы отдыхаем. Вечно смотрит на отдыхающих и злится.
– Я так же смотрю на окружающих.
– Почему? Потому, что отличаешься?
– Потому, что они отличаются. Им все дается легко.
– Он же не знает, кто и от чего здесь отдыхает, – возразил Коул.
– Зато он знает, что сам не искупается, хотя бы в этом сезоне, – ответила Эмма. – А я всегда знала, что в приюте меня не примут. Я всегда была и буду дерьмом. С детства намотала на ус. У него хоть покупают, деньги зарабатывает. А я зарабатывала только пинки.
– Мы погибнем как герои. Я хочу перестать говорить об этом… Кстати, может быть, нам записать в блокноте устройство мира, которое мы уже знаем? Пусть потомки читают. Может, какой-нибудь писатель будет ваять фантастическую повесть по нашим рассказам. Ему наши фантазии будут дороги. Пусть это и не фантазии, – выразительно добавил Коул.
– Пусть это и не фантазии, – повторила Эмма.
Они отправились в номер и проспали часа четыре, а потом проснулись и отправились гулять по уже залитому светом городу. Гид в этот раз не понадобился, они просто решили сэкономить, купили цветную карту города в киоске у бородатого грека и посетили все хоть сколько-нибудь значимые места. Дорога была мощеная, прямая, вертела ими то так, то эдак, солнце палило нещадно, мудрено сверкал асфальт россыпями шажков и сутолок. Иногда Эмма смотрела на себя и Коула, отражающихся в витринах, и думала о том, как был бы ему к лицу фрак, а ей – белое платье.
Вернулись к морю уже под вечер, но пока еще было не так темно, чтобы повторять утреннее омовение. Это было совсем другое купание, не похожее на то, что было полдня назад. Пляж был полон, на мелководье резвились дети, их родители пили коктейли и курили сигары, женщины читали журналы или книги о садоводстве, прикрывая кудри соломенными шляпами, некоторые мужчины носили канотье по старой моде и здесь, в Греции, обсуждали политику Штатов.
– А будет ли место? – вежливо поинтересовался Петерсон у полицейского, который лениво протирал очки, охраняя пляж. Полицейский хотел было что-то ответить на греческом, но в тот же момент перешел на английский и сказал, что места еще есть.